В кольце

Меня в музей, внутрь мемориала, загнал дождь. Было бы сухо, сидел бы я снаружи, у стелы, на теплом полированном граните. Здесь я, без преувеличения, провел лучшие дни своей жизни. Все экзамены тут выучил — выпускные и вступительные. Вокруг шумит Московский, разбивается Мемориалом на два рукава, как Нева Орешком, а здесь спокойно, солнечно — островок безопасности. Впереди, над Пулковским шоссе, изредка бесшумно проходят самолеты — по касательной к тополям санитарной полосы. А сейчас погода нелетная: из рваной низкой облачности моросит, автомобильный смог так и висит пеленой на уровне третьего этажа. Мне бы сейчас на 55-й и домой, в Пулково. Только что мне там делать — родители до шести на работе, а ключи я забыл. Не мокнуть же. Вот я и болтаюсь по музею, где был уже тысячу раз.

Кроме меня здесь еще двое посетителей, что само по себе большая редкость. Вероятно, их тоже загнал сюда дождь. Один из них — ветеран, в военной форме, с орденами — по всему видать, что у него праздничное настроение, завтра ведь 9 мая. Они разговаривают с экскурсоводом о программе предстоящего праздника, о войне и блокаде вообще. Я вполуха слушаю их, улавливая, что ветеран дошел до Берлина, а экскурсовод, маленькая пожилая женщина, всю блокаду проработала на Ленинградском Металлическом заводе. Они предаются воспоминаниям и изредка поглядывают на меня и еще одного парня с плеером и в наушниках. Выражение лица у него замученно-отрешенно-счастливое, как будто человек только что ква-механику или философию на пятерку сбросил, и я невольно начинаю гадать, что же он с таким лицом там слушает?.. Впрочем, судя по поведению, это явный торчок, что он может особенного слушать? Ему-то откровенно наплевать, о чем беседуют экскурсовод и ветеран, и на их снисходительно-осуждающие взгляды [наплевать]. А меня это задевает.

Они сочувственно-пренебрежительно рассуждают о том, что у современной молодежи — кивок в нашу сторону — нет ни капли патриотизма. Я молча проглатываю справедливое оскорбление. Как-то на лекции нас попросили угадать, какой тезис был основополагающим в «Поучении князя Мономаха детям». Мы все перебрали — и доботу, и уважение родителей, и почитание бога, и честность, и смелость, и любознательность, и еще черт знает что — все человеческие качества. Оказалось — любовь к Родине и готовность защищать ее от врагов. Тест на юмор это называется. Мне было не смешно.

Я хожу вдоль витрин, рассматриваю экспонаты, которые знаю наизусть, наверное, с первого класса, и с каждой минутой ощущаю себя все более неполноценным. Ветеран сокрушенно жалуется на то, что современная молодежь в моем лице никогда не сможет понять, что такое война. Что мы о ней не читаем, не знаем и знать не хотим, рассказы ветеранов не слушаем, и вообще, историей своей страны и города в частности не интересуемся. Экскурсовод успокаивает его — типа, чего хотеть, отцы и дети, все в норме.

Я начинаю думать, что действительно виноват во всех этих смертных грехах.

Достигнув на этом консенсуса, они возвращаются к воспоминаниям.

«А радио! — доносится до меня. — Знаете эту знаменитую поговорку о Доме радио — «хорош блиндаж, да жаль, седьмой этаж!»

Я знал, и порадовался, что хоть что-то знаю.

«И ведь всю блокаду работало!.. — продолжали они. — И Ольга Федоровна Берггольц читала стихи, а весь город потом их повторял. Какая это была огромная поддержка для ленинградцев! И вся страна была с нашим городом, Большая Земля постоянно передавала для ленинградцев какие-то ободряющие слова… И даже зарубежные радиостанции. А незабываемый блокадный метроном — пульс города! Теперь его не услышишь…»

Я удивился. Почему же не услышишь? Не далее как вчера, около 14, я бодро топал по Невскому, от одного репродуктора до другого, стараясь попасть шагами в такт стуку метронома: четыре шага — метроном — четыре шага — метроном… Правда, это плохо получалось, потому что я торопился.

«А газеты! — говорили ветераны. — За всю войну, несмотря на голод, холод, бесчисленные смерти, отсутствие электроэнергии, не было такого случая, чтобы «Ленинградская правда» не вышла…»

— Один раз был, — машинально поправил я. И тут же пожалел, что сказал — так они на меня смотрели — изумленно и растерянно.

— Двадцать пятого января сорок второго, — поспешно объяснил я. — Электричества в типографию не дали. Но номер-то, конечно, был готов к печати — набран и сверстан… Это, конечно, никакого значения не имеет, — смущенно добавил я.

— Вы уверены, молодой человек? — осведомилась экскурсовод. — Что-то я сомневаюсь.

— Я в Бурове читал, — сказал я потерянно. — «Блокада день за днем».

Ветеран, кажется, меня пожалел и спросил:

— А вы что, интересуетесь военной историей города?

Я пожал плечами — с одной стороны, не настолько, чтобы ходить в детстве на кружок градоведения при Дворце Пионеров, с другой стороны, в библиотеке я первым делом перерываю полки с книгами о блокаде.

— А вы были в музее Блокады и обороны Ленинграда? — продолжала допытываться экскурсовод.

«Господи, да я там, можно сказать, живу!» — чуть не вырвалось у меня, но я сдержанно ответил:

— Да, конечно. А почему вы спрашиваете?

— Потому что нам жалко ваше поколение, — вмешался ветеран. — Разве день Победы для вас — праздник? Лишний выходной. В прошлом году меня попросили выступить перед школьниками. В этом году я отказался. Это бесполезно… У меня внук заканчивает одиннадцатый класс — вот, вашего возраста, так что я представляю, чем интересуется современная молодежь. У вас же нет ни малейшего уважения к прошлому нашей страны, никакого, хотя бы вежливого, интереса к ее истории… Ну, конечно, я не имею в виду лично вас… — спохватился он. Но во мне заговорило тщательно подавляемое чувство собственного достоинства.

Да, я не дошел до Берлина, не водружал над Рейхстагом красное знамя Победы, не сражался на Невском пятачке, не стрелял из снайперской винтовки по фашистам, не строил оборонительных укреплений вокруг города, не ходил в разведку, не умирал от голода в первую блокадную зиму, не бросался один на один против «тигра» с бутылкой зажигательной смеси, не точил на заводе снаряды, не был награжден медалью «за оборону Ленинграда», но ведь я совсем не виноват в этом, если родился лет через тридцать-сорок после Победы! Неужели это значит, что я ничего в этой жизни не видел, и никогда не понять мне, что такое война и блокада? Я ведь ленинградец, я в этом городе родился и вырос, неужели и это не в счет?..

А ветеран все продолжал свое:

— … и вы теперь с легкостью рассуждаете о том, как было бы правильнее поступить, как уменьшить потери, делите воевавших на правых и виноватых, на русских и всех остальных, считаете, что имеете право судить нас…

— Зря вы это, — не выдержал я. — Откуда вы знаете? Я ведь тоже с передовой — местный, из Пулково. Знаете, сколько я на огороде мин откопал? В музее Блокады можете спросить, они вам покажут… — я вспомнил, что где-то у меня должна быть гильза от крупнокалиберного пулемета, я ее специально в институт взял, думал, на лекции по экономике нечего делать будет — поотскребаю с нее ржавчину. А лекцию как раз отменили.

Гильза нашлась в кармане рубашки. По-моему, если бы я осколок из сердца вынул, и то это такого впечатления бы не произвело. Ветеран долго эту гильзу в руках вертел, рассматривал, хмурился.

— Да-а, — наконец произнес он. — Там, под Пулково, в каждом метре столько железа… Там вся земля кровью пропитана… А как вас зовут, молодой человек?

— Миша, сказал я.

— Может быть, Миша, у вас блокадники в семье были?

— Ну конечно, были, — сказал я. — И сейчас есть.

— Значит, вы войной интересуетесь? — задумчиво сказала экскурсовод. — И читаете что-нибудь специально?

— Ну, не так, чтобы специально… — я порылся в рюкзаке и показал, что я читаю — Гранина и Адамовича в десятый раз перечитываю. Настроение предпраздничное.

— А куда вы собираетесь после школы, Миша? — поинтересовался ветеран. — Если не секрет, конечно.

— Вообще-то, я уже в институте, — сказал я. — На втором курсе.

— И кем же вы будете?..

Узнав, что моя будущая профессия не имеет ничего общего с войной и блокадой, они, кажется, немного разочаровались и поспешно спросили, как я думаю провести завтрашний праздник. Я честно ответил, что, вероятно, буду писать курсовик, но если добью его сегодня, то завтра буду гулять по городу. Смотаюсь на Пискаревку, в оба парка Победы, на Невский, к «Перекрестку смерти» цветочки отнесу… На «Перекресток смерти» они не отреагировали — может, даже и не поняли, что я имею в виду. Я хотел осторожно напомнить, что это перекресток Невского с Садовой, но постеснялся.

— Да, это сейчас большая редкость, чтобы человек вашего возраста так интересовался войной, — покачал головой ветеран. — Нечасто встретишь такое хобби…

— Ну почему же? — сказал я. — Не такая уж это редкость. Я, например, знаю еще нескольких ребят…

— Нет, нет, — сказал он. — Напрасно вы хотите сделать мне приятное… Я знаю интересы современной молодежи. Мой внук, например, увлекается только этой современной музыкой, которую и музыкой-то не назовешь… Вон, как тот, — он пренебрежительно кивнул в сторону наркомана с плеером, внимательно изучавшего рельефную схему битвы за Ленинград в центре зала.

— Смотря что слушает ваш внук, — осторожно заметил я.

— Ну что он может слушать! — сокрушенно махнул рукой ветеран. — Как вы думаете, Миша, что слушает современная молодежь? Разумеется, уж не 7-ю Ленинградскую симфонию!

— Минуточку, — сказал я, подошел к парню, взял его за плечо и спросил: — Извини, друг, можно поинтересоваться, что ты слушаешь? Не Шостаковича, часом?

Парень испуганно на меня уставился. Я не стал ждать, когда он среагирует, сказал: «Разреши,» — и аккуратно отсоединил от плеера наушники.

На весь зал прогремели, усиленные эхом, заключительные аккорды «Гимна великому городу». Я и сам ошалел, когда по спине пробежали знакомые мурашки торжественности — как на вокзале, когда отправляются поезда с иностранцами. А для ветеранов это, вообще, похоже, был день потрясений. Я даже задним числом испугался, подумал, что пожилым людям такие нервные встряски вредны.

— Вот что, молодые люди, — сказала экскурсовод, немного придя в себя. — Это очень некрасиво — смеяться над ветеранами войны!

Мы и не думали смеяться. Мы все еще стояли и обалдело смотрели друг на друга, парень — непонимающе, я — испуганно. По-моему, уже по этому можно было догадаться, что мы не сговаривались и вообще впервые друг друга видим. Но ветераны не догадались, наверное, слишком уж были шокированы.

— Это случайно, — жалким голосом сказал я.

Мне не ответили: не поверили.

Я понял, что оставаться здесь дальше не имеет смысла и, опустив голову, вышел. У порога все же обернулся и сказал:

— Пожалуйста, извините. Мы не хотели.

Я шагнул под дождь, провожаемый негодующими взглядами.

Парень догнал меня у остановки 55-го.

— Ну чего ты скис, друг? — спросил он. «Пленников» Гранина читал?

Я вяло кивнул. Я уже устал удивляться.

— Типичный же случай! Так проще. Про скальпель Оккама слышал?

— Чур меня, — сказал я. — Вчера коллоквиум по логике сдал…

— Да ты гра-амотный! — усмехнулся парень. — Ну и чего ты слинял? А ты что хотел? Они здравомыслящие люди. Без надобности невероятного не предполагают.

— Ладно, — сдался я. — Их личное дело, в конце концов. Не хотят верить — не очень-то и хотелось… Слушай, можно неприятный вопрос?

— Лучше не надо, — сказал парень.

— Ладно, не буду. Хотел поинтересоваться, в системе ли ты… Ладно, и так видно.

— Серьёзно? — спросил парень.

— Абсолютно, — сказал я. — Нормальные слушают «Руки вверх», а не Глиэра, и читают Воронина, а не Воронова… То есть, не Гранина…

— Ладно, я понял. Но ты-то — чистый, а проблемы — те же, а то и хуже.

— А у меня дури и своей хватает! — нагло заявил я.

Из пелены дождя показался автобус. Я различил номер — мой.

— А тебе что — тоже в Пулково? — спросил я.

— Нет. Мне в метро. И до «Кировского завода».

— А-а, значит, тоже с переднего края. Товарищ по несчастью. Ну, пока. Таночков подбросьте, кировцы.

— Обязательно, пулковцы. Тридцатьчетверки подойдут?

— Спрашиваешь!

— Салют. Привет Смолячкову!

Мы разошлись, очень довольные.