Умирать легко

1.

Выспаться Кириллу, конечно, не удалось, хотя была вчера такая наивная надежда. Как новичок, честное слово!

Всю ночь донимали комары, в мышцах чувствовалось неприятное напряжение, и никуда от него было не деться. Одеяло с непривычки казалось очень тяжёлым, давило, прямо-таки расплющивало, а без одеяла было холодно. До шести Кирилл кое-как домучился, и когда небо за окном окончательно посветлело, решил, что всё, хватит, лучше уж он пока почитает. Он сбросил одеяло, оттолкнулся, и уже потом с сожалением сообразил, что воспарить не получится. Все мышцы болели, голова тоже побаливала, с координацией было даже хуже, чем обычно.

Кирилл постоял под контрастным душем. Горячая вода к его великому изумлению в кои-то веки была. От неё несло хлоркой и ржавчиной. Зубная щётка весила, казалось, килограмма два, намазать на неё зубную пасту оказалось крайне проблематично и удалось только с третьей попытки. От своего отражения в зеркале он отвык и, можно сказать, почти испугался. В особенности ему не понравилось выражение лица, что-то такое новое в глазах появилось — усталость, что ли? Ещё чего не хватало, дожили!

Потом Кирилл вышел на лестничную площадку и заставил себя чуть-чуть размяться. Тысячу раз отработанный, доведённый до автоматизма комплекс стандартных упражнений стал непривычным, над каждым движением приходилось думать, контролировать его зрением, что было крайне неприятно.

Классик К. Платонов утверждал, что у здорового, хорошо выспавшегося человека, у которого нет какого-либо горя или заботы, с утра должно быть хорошее настроение. Кирилл почти не спал, у него всё болело, и проблем было выше головы, но состояние почему-то было почти «как учили», по классическому гагаринскому сценарию. Впрочем, можно и догадаться, откуда такое бодренькое настроеньице, читал про себя и себе подобных: «положительно выраженный эмоциональный фон, который зачастую может принимать формы эйфории со склонностью переоценивать благополучие в состоянии своего здоровья, в текущих событиях и в оценке обстановки». Ну и ладно. А с чего расстраиваться — снова здесь, живой! Всё здорово!

На карнизе дремала стайка бело-коричневых голубей, не обращая на Кирилла ни малейшего внимания. Рассвет был размытый, лишь слегка розовеющий, медленно растекающийся над крышами. Кирилл непроизвольно повернул голову в сторону центра — ему вдруг страшно захотелось телепортироваться куда-нибудь на Невский, посмотреть, как в конце его сумрачного коридора сияет золотисто-розовым шпиль Адмиралтейства, как отражаются в каждом рекламном щите сиреневатое небо между домами и подсвеченная зарёй стела на площади Восстания. Рвануть, не дожидаясь Зелёного, наискосок через проспект, пока от ближайшего светофора не отделился поток транспорта, и потом шагать по краешку проезжей части, вдоль бровки, пугая встречные легковушки, потому что так лучше видно Адмиралтейство… Сколько Кирилл уже не видел такого обычного тусклого рассвета, утреннего города в синеватой мгле!..

Вдалеке коротко свистнула электричка, пошла, с гулом набирая скорость. Днём электричек не слышно, их начисто заглушает городской транспорт. Раньше Кирилл часто слушал шум поездов, допоздна засиживаясь за уроками…

Кирилл поймал себя на том, что насвистывает «Песенку ленинградских космонавтов», которую их команда исполняла в финале последнего КВНа:

Расплавленный солнца металл и холод последней войны,

Свист электрички вдали, в лужах кристаллики льда,

Утренний город, красные флаги и запах весны.

Мы к полёту готовы, мы запомнили их навсегда.

На орбиту, встречать за рассветом рассвет,

Провожать за закатом закат,

Улетаем мы ради грядущих побед,

Вместе с нами летит Ленинград!

И ещё что-то в таком же наивно-патриотическом плане.

Над городом сверкала Венера — во всей своей красе, единственная на утреннем небе. Кирилл сразу скис и ушёл, чтобы её не видеть.

Вернулся, походил по квартире, в сотый раз подумал, что надо, наконец, заняться ремонтом: лак с паркета облез, обои выгорели, побелка шелушилась и отставала чешуйками. В так называемой детской, то есть, Юлиной комнате, на потолке возле окна снова проступило серое пятно. Полностью закрасить его никогда не удавалось, это были следы намертво въевшейся копоти: в блокаду здесь стояла «буржуйка». Кирилл зашёл на кухню, послушал, что по радио, приложив ухо к приёмнику. Там вопили какие-то «Руки вверх» или тому подобные «Отпетые мошенники», Кирилл их и в лучшие времена не различал, и он сразу же выключил. На термометре было почти двенадцать градусов — непонятно, что ж он ночью мёрз?.. Впрочем, о чём тут говорить. На кухне стоял невыветривающийся запах дихлофоса. Кирилл всё же открыл форточку и вернулся в свою комнату.

На столе валялась книжка о флоре больших Зондских островов, заложенная открыткой с видом старого Таллина, с оборотной стороны исписанной пси-функциями. Кирилл посмотрел на формулы, повертел открытку так и сяк, понял единственное слово (по-алайски) – «значит». А ведь сам выводил, почерк-то его. Когда? Для чего? Он полистал книжку: читал, не читал, где остановился — ни черта не вспомнить. Ну до чего противно, как будто в который раз заново учишься ходить!..

2.

«Ленинград, Ленинград, я ещё не хочу умирать!..» — пела Пугачёва. О себе Митя такого бы не сказал. Плеер ему уже давно перестал помогать. Он вывел громкость до максимума — кажется, зацепило, и он минут на пять отвлёкся. Потом начался какой-то современный бред типа Алсу, и Митя содрал наушники.

Он немного посидел на подоконнике, посмотрел на мутно-розовый рассвет, посвистел «Багровым заревом затянут горизонт». Чёрт, тихо как… Сурдокамера. Только шум поездов со стороны вокзалов.

Что же, выходит, он уже десятые сутки «чистый»? Улёт, от одной мысли мороз по коже! Хотя «чистый» — это, конечно, условно-относительно. Метадон — такой же джанк, как и всё остальное, хоть его деликатно именуют лекарством. Ладно, не ломает — и на том спасибо. Впрочем, жить всё равно не хочется.

Третий раз Митя уже пытался переломаться. Впервые решился в десятом классе, «на сухую». Это вообще вспоминать невозможно. Загнуться и не жить. Потом — полтора года ремиссии, поступление в институт, и привет, всё с начала. На втором курсе, после тяжёлого передоза, Митя ещё раз попробовал слезть — это когда Кирилл взял его за шкирку и сказал: «Эй, алё, ты как жить-то собираешься?!» Ну, и маме Митя слово дал, в общем, надо было. Ладно, переломался на реладорме и прочей гадости. Это чуть лучше, но тоже страшно. Ещё три года ремиссии, до окончания института, и снова рецидив. Но в этот раз, правда, никто на Митю не давил. Самому осточертело: шесть лет в общей сложности сидел. Как, правда, он жить собирается? Дальше? Здесь?.. Ясное дело, нельзя так больше, но как тогда, извините, можно?

На столе пискнул комп, мигнул ОК-еем и поспешно сменил зелёное активное окно на мерцающее звёздное небо, приготовившись исполнить электронную версию «У нас ещё до старта четырнадцать минут». Митя опередил его, заблокировав звуковую карту: отпахал своё, протестировал систему и молчи в тряпочку, если не хочешь с утречка в воскресенье поднять полдома. Ну ладно, хоть эта треклятая программа с пятидесятого раза прошла, а то Митя уже и надеяться перестал. Слава тебе, господи. Надо в институт позвонить: они-то как там, уложились?.. А, чёрт, сегодня же выходной. Зарплату не платят, черти, третий месяц. Впрочем, кому сейчас платят…

Из транса Митю вывело тихое поскуливание Кедра. Митя слез с подоконника и пошёл посмотреть, что там с ним. Кедр стоял под дверью и просился гулять.

— Эх ты, — сказал Митя. — Стояли звери…

Кедр сделал виноватое лицо, подошёл и потыкался в ладонь.

— Ладно, сейчас пойдём. Сколько там, кстати, натикало?

Часы стояли — одни на половине первого, другие на без пяти десять. Времени Митя совсем не чувствовал.

Кедр скульнул ещё разок — поторопил. Мите пришлось взять куртку и плеер и идти его выгуливать.

3.

Кирилл достал с полки Циолковского «Вне Земли», подумал, пихнул его обратно и вытащил Брэдбери. На диване, в приятном соседстве юлиного плюшевого зайца, дрых Винт — светло-абрикосовая лайка. Сесть было негде.

— Эй, подвинься, — сказал Кирилл. Вообще-то Винту не положено было лежать на диване, но сгонять его было жалко.

Бессовестная зверюга и ухом не повела, только слабо заколыхала хвостом.

— Ишь ты, псина, не соскучилась ты по мне, да? — спросил Киилл. — Полгода не виделись, а тебе всё равно?

Он приткнулся рядом с Винтом и стал чесать его по шее, в густой шерсти. Винт положил голову Кириллу на колени и зажмурился.

Кирилл полчасика почитал фантастику, потом Винт встрепенулся и, бодро соскочив с дивана, целеустремлённо поцокал на кухню к холодильнику.

— Ну ты и наглец, — сказал Киилл, но всё же достал сухой корм и насыпал в миску Винта. Пока бесстыжая псина с аппетитом хрупала, Кирилл заглянул в комнату родителей.

Папа на конференции в Новосибирске, и вернётся только через неделю. У мамы сегодня выходной (или сегодня вообще воскресенье?), и она обещала, что будет «дрыхнуть до девяти». Это была её дежурная угроза, которая в жизнь никогда не воплощалась. И сейчас мама, конечно, не спала. Она подняла голову от подушки и сказала:

— Что у вас там с Винтом проблемы, как всегда? Перестаньте носиться как крокодилы по тундре. Юлю разбудите.

— После олимпиады-то? — усомнился Кирилл.

— А тебе что не спится? — спросила мама. — Болит что-нибудь?

— Всё болит, — честно признался Кирилл.

— Выпей анальгин.

Кирилл помотал головой:

— Нельзя.

Подумал и добавил:

— Да он и не помогает.

Он с минуту в раздумье постоял у видеофона, потом набрал номер Мити.

— Кирилл, ты с ума сошёл?! — воскликнула мама. — Кому ты звонить собрался? Воскресенье, семь утра! Выключи сейчас же!

Кирилл послушно отключил видеофон и с удивлением воззрился на часы. Точно, шесть пятьдесят восемь. Надо же! «Это могло быть и три часа дня, и три часа следующей ночи, и три часа через сто лет», — так, что ли? «Тьфу, — подумал Кирилл, — полная дезориентация!», а маме сказал:

— Ну извини, я что-то совсем в этот раз паршиво… Торможу, как мамонт в бетоне. Но я Мите хотел позвонить, он вряд ли спит.

Мама на секунду растерялась, потом быстро сказала:

— Погоди, разве я тебе вчера не говорила?.. Я от соседки слышала, что Митя в больнице.

— Ну да? А что с ним? — глупо спросил Кирилл. «Ну где может быть Буба?»

— Господи, — мама всплеснула руками. — Что ты, как из Москвы?.. В реанимации Митя, с очередной передозировкой.

— Чёрт! И ты молчишь! Где, хоть?

— Вот уж не знаю. Я и Людмилу Александровну, и Митю с лета не видела, позвонить всё не соберусь, они тоже не звонят и не заходят…

— Весело живёте! No comments!

— Ты там совсем одичал со своими американцами и англоязычными компьютерами, — недовольно заметила мама.

— Nothing of the kind, — сказал Кирилл автоматически, потом спохватился. — А что это за соседи? Тоже мне, источник информации класса А-1. Это, случайно, не та тётя Вера, которая на рынке «Пемодезом» с «Эры» спекулирует?

— Кирилл, во-первых, нет сейчас такого термина, как спекуляция. Есть частное предпринимательство. А во-вторых, это абсолютно не твоё дело, чем она там спекулирует.

— Да, конечно, — легко согласился Кирилл. — Просто я торгашей не люблю.

— Вот что, — решительно сказала мама. — Сходи-ка за молоком. Подыши, а то ты совсем в этот раз в полной прострации. Заодно Винта прогуляешь.

— Ладно, — несколько ошарашено согласился Кирилл. — А что я такого опять ляпнул? Я в индивидуальной норме.

— Не похоже.

— Мам, — сказал Кирилл, — Я в порядке. Ты же знаешь, что я в порядке. Просто я ещё не привык к гравитации.

— Эх ты, третий год работаешь на орбите, и до сих пор какие-то проблемы, — насмешливо заметила мама. — Гагарин, между прочим, спал перед стартом, а ты после приземления отойти не можешь!

— Мам, ты каждый раз говоришь одно и то же, — вздохнул Кирилл. — И оставь, наконец, в покое Гагарина. Не поминай имя божье всуе.

Он взял куртку и вышел.

Старо-Петергофский проспект, бывший Газа, бывший Юного Пролетария, бывший Старо-Петергофский, не изменился: развороченный асфальт, строительные траншеи с переброшенными через них хлипкими деревянными мостками, разобранные трамвайные рельсы, водопроводные трубы всевозможных диаметров — всё на месте.

На углу, вдоль раздолбанного четырёхэтажного дома, который уже лет пять находился в состоянии капитального ремонта, ветшая и осыпаясь, выстроилась очередь за молоком. Цистерна ещё не подошла, очередь жалась к разбитым пропылённым витринам бывшего гастронома, освобождая пешеходам узенький тротуарчик. Зимой безрадостный пейзаж дополнял грязноватый городской снег. Кирилл давно думал щёлкнуть эту удручающую картину вопиющей, с первого взгляда угадывающейся блокады на чёрно-белую плёнку и отослать в журнал «Вопросы истории». Интересно бы посмотреть на их реакцию. «Неверно, что от той зимы остались лишь могильные холмы…»

Кирилл пристроился в хвост очереди. По другой стороне проспекта, тщательно выбирая, куда поставить ногу, чтобы не ухнуть в грязь по колено, пробирался пожилой человек, причитая на всю улицу:

— Это ж блокада, блокада!

В очереди понимающе заулыбались: неместный. Местные давно привыкли.

Кирилл спохватился, что понятия не имеет, сколько может стоить молоко, а денег с собой только пятьдесят рублей. Он стал прикидывать, у кого бы из очереди поинтересоваться, так, чтобы не приняли за инопланетянина. Винта он отпустил и разрешил пошастать вокруг.

Неожиданно Винт радостно лайнул где-то слева, Кирилл повернул голову и увидел в переулке Митю с Кедром. Собаки энергично обнюхивались, весело махая хвостами, Митя терпеливо ждал.

— Митя, привет! — обрадовано завопил Кирилл.

Митя не обернулся: он слушал плеер. Пришлось выскочить из очереди и потрясти его за плечо.

Митя увидел Кирилла, улыбнулся, снял наушники. Кедр бодро завилял хвостом, принялся тыкаться носом в руку и отираться — здоровая немецкая овчарка, а ласковый, как щенок. От Винта, пожалуй, такого дождёшься.

— Вау, привет! — воскликнул Митя. — Давно в городе?

— Вчера вечером прилетел. Ну, привет, — они пожали друг другу руки.

— Живой! Поздравляю, — сказал Митя.

— Аналогично. Какие новости?

— Две новые станции метро открыли, — не задумываясь, сообщил Митя. — Ростралки отремонтировали.

— Н-да, здорово. Не хило, — растерянно сказал Кирилл. Он ожидал чего-нибудь менее глобального. — А у тебя-то как дела? Что давно к нам не заходите? Мне мама уже успела пожаловаться.

— Митя отвёл глаза и неопределённо пожал плечами.

— Нет, — сказал Кирилл. — Отмолчаться и не думай. Проблемы?

— Да так. На работе достали, — ответил Митя. — Два месяца пахал, не разгибаясь, софт для вашего «Алконоста» доводил.

— Вот это да! И что?

— Что — «и что»? Теоретически всё красиво и правильно. Практически я с ним мучался четыре последних недели. Но сегодня утром, слава богу, наконец, прошло. Теперь всякая периферийная дребедень осталась. Интерфейс, «фул-пруф» и прочие косметические мелочи…

— Ну, друг, спасибо! Цены вашему институту нет, в особенности вашему сектору! У нас в ЦУПе все уже устали с этим старьём бороться, всё уже десять раз свой резерв выработало, а заменить нечем. Американцы уже откровенно над нами хохочут. У них знаешь, сейчас какое любимое присловье? «Это старо, как «Мир-2»». Везде толкают — по поводу и без повода. Смешно-о! Ну, спасибо! Мы бы без вас сдохли!

— Да ладно тебе, успокойся. Нам за это деньги платят. То есть, не платят…

— И вам тоже? У нас вот с мая задерживают.

— Надо же! — сказал Митя. — Космонавтам!.. — он взглянул на косо приклеенный к грязной кирпичной стене плакат с рожей очередного кандидата в губернаторы и со злостью добавил: — Сволочи. На предвыборную агитацию денег у них хватает!

— Ну, ты чего злой? — с усмешкой спросил Кирилл. — Слезаешь, что ли?

— А что, не похоже?

— Вау! Неужели?! Когда это ты решил — полчаса назад, после последней вмазки?

— Очень смешно. Я уже десятые сутки не колюсь.

— Что — на сухую ломаешься?! — ужаснулся Кирилл.

— Ну да, конечно! Ты соображаешь хоть, что говоришь? На метадоне.

— Ну извини. Я паршиво соображаю. Нет, погоди, метадон — это ведь тоже опиат, кажется? Или антагонист?

— Ну тебя к чертям. Не разбираюсь я в этих тонкостях. Называется, заместительная терапия.

— Ага, — сказал Кирил. — Заместительная. Ну, подсядешь на метадон. Он дороже.

— Много ты понимаешь. Программа рассчитана максимум на двадцать дней, чтобы не успела выработаться зависимость. Ясно?

— Ясно, — сказал Кирилл. — Ну и как ощущения?

— Паршиво, — признался Митя. — Если, конечно, с ломкой не сравнивать. А вообще, состояние паршивое, настроение ещё хуже. Жить не хочется, — Митя нацепил наушники и отвернулся.

— Дай послушать, а? — попросил Кирилл. — Мне тоже жить не хочется.

— Не верю, — чуть-чуть улыбнувшись, сказал Митя, но наушник всё же дал.

Они послушали «Песню фронтового шофёра», потом «Слушай, Ленинград», «раскинулось море широко», «Мы летим-ковыляем во мгле» и ещё что-то на военно-патриотическую тематику.

— Это что за станция? — поинтересовался Кирилл. — Сегодня какой-то праздник? Или они там все с катушек послетали?

— Это «РадиоАктивность», — ответил Митя. — Не удивляйся, это их дежурный репертуар. Я потому их и слушаю.

Потом подошла автоцистерна с молоком, и очередь стала быстро продвигаться.

— Ладно, Кирилл, — сказал Митя. — Мы с Кедром пойдём.

— Да, — сказал Кирилл. — Заходите к нам в гости вместе с мамой.

— Спасибо. Посмотрим.

Кирилл купил молока, свистнул Винта и пошёл домой. Мама жарила на кухне сырники. В ванной лилась вода — младшая сестра Кирилла Юля тоже уже встала. Она выглянула из ванной с зубной щёткой во рту и кивнула ему.

— Привет, — сказал Кирилл, убрал молоко в холодильник и сообщил маме:

— А я Митю только что видел. Жив-здоров.

— А я в курсе, — переворачивая сырники, сказала мама. — Я Людмиле Александровне позвонила, в гости пригласила… Она, наверно, зайдёт сегодня часам к трём. Я ей уже давно этот рецепт обещала, да и не виделись сто лет…

— Угу, — сказал Кирилл, пряча улыбку. Он прекрасно знал, что его мама обожала поболтать с Людмилой Александровной, митиной мамой. Общих тем у них было предостаточно: обе они маленькими девочками, пережили в Ленинграде блокаду и даже, кажется, встречались в очередях за хлебом, а вот познакомиться им пришлось гораздо позже, лет десять назад, когда Кирилл и Митя попали в один десятый класс.

— У меня идея, — объявила Юля, появляясь в кухне с мокрым полотенцем вокруг шеи. — Кирюша, ты ведь по городу соскучился? Ну вот и пошли, погуляем в Петропавловку. Или в Ботанический — там сейчас народу нет, не сезон… А, да ведь ты ещё новых станций метро не видел!

— Не видел, — покорно согласился Кирилл. — Кольцевые, да?

— Ну, а то какие же. Или поехали лучше на Карельский, в Зеленогорск, а?

— Юля, отцепись от него, — попросила мама. — Он только третьи сутки на Земле, дай ты ему отдохнуть.

— Да я вообще-то не устал, — без особого энтузиазма сказал Кирилл. — На Карельский можно смотаться, но только я хотел бы Митю захватить — он тоже в своем институте безвылазно, систему для нашего «Алконоста» отлаживал.

— Ни за что! — Юля энергично замотала головой. — С ним я не поеду. У него на лбу написано, что он торчок. Сдался он тебе!

— Видишь ли, Митя — мой друг, — сказал Кирилл.

— Выбирать друзей надо, — ехидно заметила Юля.

Кирилл промолчал, включил радио.

— Да, кстати, — вспомнила мама. — Тебе позавчера Надя Аржанина звонила, интересовалась твоей судьбой.

— А-а, — рассеянно сказал Кирилл, прижимая ухо к приемнику, — Я ей потом звякну… — он сделал радио погромче.

В выпуске новостей сообщали, что в компьютерной системе орбитальной станции «Интеграл», по всей вероятности, опять произошёл сбой, так как ориентация станции на Солнце потеряна, несмотря на полную исправность системы гиродинов. Отчаянные попытки экипажей «Фотона12М» (Руслан и Галя, позывные «Мезон» сориентировать станцию, продолжающиеся уже третий час, видимых результатов пока не дали. О дальнейшем ходе событий обещали информировать в следующем выпуске «ПИ».

Кирилл, не дослушав, вскочил и кинулся к телефону. Минут пятнадцать он пытался дозвониться в ЦУП, на космодром или местную станцию слежения в Пулково, но линия, понятно, была намертво занята.

Так ничего и не узнав, Кирилл вернулся в кухню. На маму и сестру он старался не смотреть. Чай уже, конечно, остыл, пришлось подогревать его в микроволновке.

— Кирюша, ну не дёргайся ты так, ради бога, — сказала мама. — Без тебя разберутся и справятся. Ты сам говорил, что эта система постоянно барахлит. Ты же в отпуске, забудь о своём космосе хоть на недельку.

— Мам, — сказал Кирилл, глядя в сторону. — Я всё понимаю. Не уговаривай меня, как брэдбериевского космонавта.

4.

Великолепная слепяще-белая звёздная спираль медленно вращалась на фоне бездонной темноты. Галактика была с чётким протяжённым балджем, слабо выраженным баром и тремя спиральными рукавами. «Класс SBa по Хабблу», — после недолгого раздумья решил Митя, вздохнул, плюхнул половую тряпку в ведро с мыльной водой. От замечательной галактики остались только клочки пены. «Всплеск в тишине» — цинично прокомментировал Митя.

Митина мама ушла в гости, больше дома никого не было, учить правильно отжимать тряпку и ворчать, что он сыплет слишком много порошка, было некому, и он решил помыть пол. Просто так, от нечего делать. Это Кирилл когда-то подкинул ему идейку: когда дел особых нет, но заняться чем-то надо, лучше всего мыть полы. Во-первых, общественно-полезное дело, как-никак, а во-вторых, башня свободна. Короче, «как только тебя скрутит, садись и чисти автомат».

Митя в одних вылинявших серо-синих шортиках, в которых он еще в школе на физ-ре бегал, ползал по полу на коленях, тщательно драил каждую дощечку, глядя на своё отражение в мокром паркете, свистел Высоцкого: «Отставить разговоры, вперёд и вверх, а там — ведь это наши горы, они помогут нам!» Ладно, Кирилл на Земле, живой. Всё будет нормально. Прорвёмся! Весь обычный «депресняк» с Мити как ветром сдуло.

Митя поменял воду, сыпанул в ведро порошка и помчался мыть пол на кухне. Около холодильника он, как всегда не думая, схватился мокрой рукой за провод с паршивой изоляцией, и его слегка шлёпнуло. Не сильно. А ведь дождётся, шваркнет когда-нибудь как следует, амплитудным 380. Пришлось, шипя и чертыхаясь, бросить тряпку в ведро и идти искать изоленту. Конечно, это был глухой номер. Митя кое-как замотал провод скотчем, домыл кухню, почистил ванну и раковину, протёр пыль с зеркала в прихожей.

Впервые, кажется, за последний месяц, он рискнул взглянуть на своё отражение. Честное слово, испугался: мрачный парень, худой, бледный до синевы, стриженый наголо, вен ни на руках, ни на ногах нет, одни «синюшки», глаза бесцветно-злые. Короче, на человека не похоже. В крайнем случае, узник концлагеря. Саул Репнин. Это комплимент, конечно.

Митя уже без всякого энтузиазма домывал прихожую, когда в дверь позвонили. Он со злостью прикинул, кого бы это там чёрт принёс, и, в чём был, пошёл открывать, не подумав, какая у него сейчас видуха. Только потом сообразил, по ошарашенному выражению лица Витька из соседнего подъезда, что он так и стоит — босиком, в одних шортах, с грязными коленями, с мокрой тряпкой в руке и улыбается, как идиот.

— Привет, — наконец выдавил Витёк. — Ты куда исчез?

Митя швырнул тряпку в кухню, вытер руки о шорты и мрачно сказал:

— Привет. Чего надо?

Нельзя сказать, что они с Витьком были идейными врагами, но недолюбливали друг друга ещё со школы, хотя на людях всегда делали вид, что относятся друг к другу вполне нейтрально.

— Не видно тебя долго, — сказал Витёк. — И к телефону не подходишь. Завис, что ли?..

— Ага, — сказал Митя. — Не видишь?! А телефон у меня отключен или модемом занят, понял? — он выпалил это с такой прикрытой агрессией, что Витёк непроизвольно отступил.

— Ну, ты чего, Митька? — спросил он. — Совсем вольтанулся? — это уже тоном выше. — Ломает, что ли?

— Ага, с готовностью подтвердил Митя. — Третьи сутки.

— Кончай дезу гнать, — неуверенно сказал Витёк. — Хочешь, могу поделиться. По старой дружбе. Но потом — в двойном размере.

Митя едва не сломался и, злясь больше на себя, чем на Витька, рявкнул:

— Сгинь! Отцепись.

— Так ты что — слезаешь?! — догадался Витёк.

— Слушай, какое твоё дело-то? — устало спросил Митя. — Ну, слезаю.

— Это в какой уже раз? — злорадно поинтересовался Витёк. — В четвёртый, кажется?

— Слушай. Витёк, давай как-нибудь в другой раз побеседуем, — предложил Митя. — Можем даже в шахматы сыграть или подраться, если хочешь. А сейчас мне некогда. Не до тебя, понимаешь?

— Понимаю, тебе сейчас ни до чего, — ухмыльнулся Витёк. — Ладно уж, держи и не придуривайся, — он сунул Мите в руку «кассету».

Митя растерянно смотрел на вощёную бумажку с героином и потихоньку вникал в юмор ситуации: если его ломает, то Витёк потом стребует с него дозу в двойном размере. А если он слезает, то Витёк даёт просто так, даром, без всяких условий. Как лучшему другу. От чистого сердца.

— Вот ведь сволочь, — вслух сказал Митя, болезненно улыбаясь. Тон у него был какой-то странный, удивлённый, что ли.

— Что? — Витёк то ли не расслышал, то ли не понял из-за необычной интонации.

— Сволочь ты, говорю, — спокойно и внятно повторил Митя. Сжав кулак, он смял лежащую на ладони «кассету», резким движением швырнул её в лестничный пролёт и захлопнул дверь.

Его била крупная дрожь. Митя сел около двери на пылесос и закрыл лицо руками, забыв, что они грязные. Ох, так бы и убил этого гада!.. У Мити с Витьком старые счёты, ещё со школы. Витёк в девятом, кажется, классе, подсадил Ольгу, отличницу с их параллели. К концу десятого у неё были гепатит плюс ВИЧ. Золотую медаль она всё-таки получила, но в Военмех не прошла ни по собеседованию, ни с экзаменами. Говорили, устроилась в «Нарвский» то ли продавщицей, то ли кассиром, но Митя специально пару раз забегал, так её и не видел. Ещё был Никита, парень из 8-го «А», дурачок, который считал, что можно разок кольнуться, а дальше ты никому не обязан. Витёк, ясное дело, оптимистично заявил, что ради бога, о чём речь. Мите так и не удалось убедить этого парнишку, что либо ты чистый, либо ты в системе, другой альтернативы не бывает. Правда, репутацию штрейкбрехера он этим себе заработал на всю оставшуюся жизнь. После школы Никита работал в автосервисе за Кировским заводом, а три года назад умер в реанимации Александровской больницы: септический шок.

Об этих двоих ребятах Митя достоверно знал, что подсадил их Витёк, наверно, и другие были, просто в десятом классе он перешёл в другую школу и со своими старыми друзьями стал видеться редко. Сволочь всё-таки этот Витёк самая натуральная. Это уж последняя степень подлости… Сам колешься — чёрт с тобой, жизнь твоя, но уж других втягивать — извините…

Как-то раньше Митя об этом не задумывался. Некогда, что ли, было? Наверно, Кирилл прав: выбирай — либо сидишь, либо думаешь. Его послушать, так мир вообще крайне простая штука, даже примитивная. Атом водорода по Бору. Со стороны можно решить, что Кириллу всё легко даётся, почти без усилий. На самом-то деле, конечно, ничего подобного, и у него тоже всё потом и кровью. Сколько он, например, в дублёрах сидел, пока своего полёта дождался — года три точно. Он тогда всё повторял старую шуточку про одного космонавта из первых: «Саша Иванченков дублирует даже грузовые «Прогрессы»». Кирилл все проблемы норовит повернуть смешной стороной, найти это забавное во что бы то ни стало, и, действительно, как будто легче становится. Митя не помнит такого случая, чтобы Кирилл признался, что ему тяжело, что он устал, что он тоже человек. Митя недавно смотрел одну запись, австралийский журналист снимал на орбите учебный фильм, так вот, Кирилл монтировал в открытом космосе какую-то ферменную конструкцию, пять часов подряд, без перерыва, и на вид ему хоть бы что — улыбается перед камерой «как учили», ручкой машет (а согнуть руку в скафандре — это усилие в 25 кг), а лицо у него белое-белое, пот градом и зрачки во всю радужку. И, главное, он ведь всегда такой, не только перед камерой, нужен ему этот журналюга, видал он таких на Земле тысячами. Кирилл никогда ни на чью помощь не рассчитывает и добра ни от кого не ждёт, хоть сам всем помогает. Его девиз — «Будь готов к худшему, надейся на лучшее». Наверное, и правильно. Но у Мити всё равно так никогда не получается.

Кедр заметил, что с хозяином что-то неладно, подошёл, долго дышал рядом, потом осторожно лизнул его в ладонь. Митя посмотрел на него сквозь щель между пальцами, потом сказал:

— Ладно тебе меня утешать, — и потрепал его по шее.

Кедр, шумно дыша, внимательно смотрел, что Митя собирается делать дальше.

— Слушай, Кедр, — сказал Митя, — неужели все наркоманы такие же сволочи, как Витёк? Неужели я такой же?

Кедр скульнул и лизнул Митю в щёку, дав понять, что готов терпеть его со всеми недостатками.

В дверь снова позвонили.

— Ну, если только это опять… — Митя резко поднялся, хрустнув суставами. — Размажу. Пусть не обижается.

Он открыл дверь, на всякий случай, отведя назад правую руку со сжатым кулаком. Кедр сзади напружинился, приготовившись молниеносно прыгнуть на условного противника и впиться ему в горло. Но это оказался не Витёк, а Кирилл. Он быстро взглянул на Митю и Кедра и спросил, улыбаясь:

— У вас тут что — передний край обороны?

Митя смущённо спрятал правую руку за спину, сделав вид, что потирает кулаком поясницу. Кедр расслабился и лёг посреди прихожей, зашлёпав по полу толстым хвостом.

— Ясно, — сказал Кирилл. — Не ждали. Ты откуда вылез, Митя? Из «угольного мешка»? Что у тебя за полосы на лице? Маскировка под хвойный лес?

— Я пол мою, — пробормотал Митя. Проходи, посиди пока в комнате. С Кедром пообщайся.

Митя пошёл в ванную — стирать тряпку и мыться под душем, а Кедр дружелюбно потёрся мордой о кириллово колено, приглашая проходить и чувствовать себя как дома.

В митиной комнате, как всегда, было пусто и чисто. Как ему это удаётся? У Кирилла — так вся комната забита до потолка всяким хламом, не то чтобы необходимым, но таким, который может понадобиться в любую минуту: пачками старых журналов, электроникой, по большей части неисправной и намертво устаревшей, моделями всевозможных летательных аппаратов (в детстве Кирилл занимался в кружке юных авиаконструкторов), спортивным инвентарём, химическими реактивами, старыми игрушками, которые выкинуть жалко. У Мити — только полки с книжками, комп с периферией на письменном столе, карта Ленинграда на стене напротив окна (окно, кстати, без всяких занавесок: с закрытыми шторами Митя спать не может, даже во время белых ночей), баскетбольный мяч в углу и прислонённая к стене раскладушка (это тоже митин пунктик, он с детства спит только на раскладушке). Да ещё развешанные по стенам любительские чёрно-белые фотографии города — школьное хобби.

Кирилл поправил криво висящую фотографию Петропавловки с Кировского моста. Странно, вроде снимок — избитее не придумаешь, сто раз подобные видел, а ведь что-то в нём есть необычное. Освещение, что ли, какое-то особенное? Или светофильтр? Или объектив нестандартный?.. Как только у Мити получается? Кирилл за всю свою жизнь, честно говоря, ни одного приличного снимка не сделал. Даже «Земля в иллюминаторе», которую он тысячу раз щёлкал, всё какая-то невыразительная получается. Видишь, вроде, одно, а на фото всё совсем по-другому и гораздо хуже, чем казалось. Вот и оставайся после этого оптимистом.

Пока Митя мылся, Кирилл заметил валявшиеся под столом рваные бадминтонные ракетки. Струна, как ни странно, тоже обнаружилась: целый моток подходящего номера. Кирилл, недолго думая, перетянул сетку — надо же, ещё не разучился! Когда Митя вышел из ванной, он как раз заканчивал вторую ракетку.

— Рассказывай, что с тобой стряслось, — сказал Кирилл.

— Да так, — уклончиво ответил Митя. Ему не хотелось расстраивать Кирилла.

— Ну?..

— Да Витёк припёрся. Ремиссию мне срывать.

— Догадываюсь, — сказал Кирилл с брезгливым выражением на лице. — А я-то думал, что это ты встретил меня в «стойке волейболиста»? Теперь ясно. Ну, ты герой, что послал его подальше.

— Отцепись, — сказал Митя. — И без тебя тошно.

— А давай сходи во двор — поиграем? — предложил Кирилл, крутнув в пальцах отремонтированную ракетку.

— Не пойду, — исподлобья взглянув на Кирилла, ответил Митя. Вопервых, я себя паршиво чувствую, во-вторых, сто лет не играл.

— Аналогично, — весело сказал Кирилл. — Так что всё будет честно.

Погода разгулялась, облака расползлись, потеплело. Не исключено, что уже началось бабье лето. Кирилл подумал даже, не снять ли рубашку: он ненавидел в тёплую погоду ходить в рубашках с длинными рукавами, слишком хорошо уж был знаком с Митей.

Кирилл краем глаза взглянул на Митю и едва заметно ухмыльнулся: его рукава были засучены чуть-чуть, чтобы аккуратно прикрывать локтевой сгиб.

Митя перехватил его взгляд, тоже улыбнулся и сказал:

— Нет, вы только посмотрите — он ещё и издевается! Чего ж ты сам рубашку не снимаешь, если такой умный?

— Видишь ли, у вас тут лето было, — сказал Кирилл.

— «У вас тут»? А ты что же, никак москвичом заделался?

— Я имею в виду не Ленинград, а Землю вообще. Мысли глобально.

— Какое у нас тут было лето — не мне тебе объяснять.

— А у нас никакого не было. Я прямо из зимы в осень попал. Вы хоть чуть-чуть подзагорели, а я белый, как… — Кирилл неожиданно осёкся и виновато улыбнулся, не договорив.

— Ах, так? Каламбурим, значит?.. — сквозь зубы произнёс Митя.

— Ну извини, извини, случайно вышло, — поспешно сказал Кирилл. — Держи волан. Можешь с чистой совестью превратить меня в «безнадёжного».

Митя взял волан и для начала влепил Кириллу несколько своих любимых смешей — не так правильно и красиво, как лет десять назад, но хоть не разучился. Эти митины коронные сокрушительные удары действовали безотказно на всех, кроме Кирилла. Ну ещё, честно говоря, их брала Надя Аржанина, но женщины не в счёт. Сейчас Кирилл, конечно, ни одной подачи не взял.

Митя несколько расстроился, и они стали играть спокойно. Кирилл часто мазал, бил слабо: инстинктивно был готов к тому, что швырнёт назад. Ракетка казалась ему слишком тяжёлой, рука быстро уставала.

— Эй, оглоеды, кто ж так играет? — услышали Кирилл с Митей чей-то весёлый голос. Кирилл благополучно зевнул удобную «свечку», и он ухнул в самую чащу шиповника.

Это оказалась Надя. Она шла со стороны рынка, помахивая пакетиком с Петропавловкой на фоне числа «300».

— Привет! — сказала она, подойдя и пожав руки Мите и вылезшему из шиповника Кириллу. — Куда запропали? Чего на дне встречи выпускников не были в этом году?

— Да так, — сказал Митя. — Работали…

— А, ну, это святое, — усмехнулась Надя. — Работа дураков любит! Ну чего, ребята, вы где сейчас?

— Я где обычно, — ответил Митя. — В своём институте.

— А ты, Кирилл? Летаешь хоть?

— Ой, Надя, даже не знаю. Рейсы либо ремонтные, либо туристические, другой работы у нас сейчас нет. Научные исследования по сравнению с туризмом нерентабельны. А у тебя что новенького?

— Да всё по-старому. Так на радио «Ленинград» и работаю. Может, слушаете иногда мои репортажи?

— Увы, редко.

— А я как раз сейчас о вашем орбитальном туризме материалы ищу. Кирюш, а правда, что и «Антей» хотят под экскурсии отдать?

— Да теоретически… «Интеграл»-то сыплется, а одного «Каскада» мало.

— Погодите. — вмешался Митя. — Какой-такой «Антей»? Недостроенный орбитальный комплекс, что ли? Откуда собирались запускать пилотируемые к планетам?

— Один у нас «Антей», — буркнул Кирилл.

— Тогда я чего-то недопонимаю, — сказал Митя. — А как же планеты? Что, исследование Солнечной системы отменяется?

— Отодвигается, — поправил Кирилл. — «Антей» уже давно устарел. Его же семь с половиной лет назад законсервировали. Это же колоссальный срок для космической техники.

— Вот так, — сказала Надя. — Я-то подумала, что это всё болтовня и деза. А оказывается, правда.

— Вы учтите, что я вам сейчас военную тайну выболтал, — ухмыльнулся Кирилл. — Насчет «Антея». Если кто узнает — меня сразу к стенке.

— Не понимаю, чего ты веселишься, — сказал Митя. — «Антей» отдадут экскурсантам, принципиальной замены ему сейчас нет и не предвидится, а про Марс, Венеру и всё остальное мы, значит, в обозримом будущем должны забыть? Чего ты лыбишься, Кирилл? Тебя же для полёта на Венеру готовили!

— Ну что, что? Накрылась Венера, неужели не ясно?

— Разве?! — ахнула Надя. — А в прессе так распинались насчёт того, что программа полёта уже в деталях отработана, что техника уже практически подготовлена…

— Дело за малым — космодрома нет, — сказал Кирилл. — Потому что нет денег. Официально нам объявили, что на постройку орбитального комплекса пойдут все средства, полученные от туристических рейсов на «Антей». Шутят, конечно, — Кирилл погрустнел.

— Кинули вас, друзья, — сказал Митя. — На кой чёрт тебе такая работа, Кирилл, — с туристами нянчиться? Которые крен от тангажа не отличают, объясни? Это что — космонавтика?

— Ну чего ты ко мне пристал? Не могу я оттуда уйти, понял?

— Ну, вы ещё ссориться тут будете! — сказала Надя. — Помните любимую фразочку обэжэшника? Кроме «оглоедов»?

— Помним. «Кому сейчас легко»?

— Вот-вот. Пошли лучше ко мне. Чаю попьём. Я как раз утром тортик испекла, как будто знала, что вас встречу.

— Да ну, Надя, не выдумывай, — сказал Кирилл. — Какой тортик? Давайте лучше по городу прогуляемся, если хотите. Я полгода в Ленинграде не был.

— Успеешь ещё прогуляться, — возразила Надя. — Пошли-пошли, не сопротивляйтесь.

Они посидели у Нади, попили чайку с фирменным чёрно-жёлтым тортом «Шмель», поболтали о старых общих знакомых и повспоминали свои школьные подвиги типа «дымовух» в учительской, первоапрельских розыгрышей директрис и незабвенных дежурств в столовке.

Кроме Кирилла, торт никто не ел. Митя, рассеянно постукивая пальцами по чашке с остывшим чаем, улыбаясь, слушал надину весёлую болтовню.

— Митя, ты хоть торт попробуй, — спохватилась Надя. — Ты почему ничего не ешь?

— Да я слезаю, Надюш, — ответил Митя. — Я сейчас на еду смотреть не могу…

— Да? Что ж ты сразу не сказал, пошли бы тогда, действительно, по городу погуляли… Что ж ты, вообще ничего есть не можешь? А это… сахар и каши — ты, кажется, когда-то говорил…

— Сахар и молочные каши — это только когда сидишь. Я вообще кашу с детства терпеть не могу.

— Торт гениальный, Надя, — сказал Кирилл, чтобы перевести разговор на другую тему. — Как и на всех школьных чаепитиях.

— А помните, какие вкусные на выпускном были конфеты с кокосом? — вдруг с улыбкой спросила Надя. — «Мечта», что ли. Я их никогда в продаже не видела.

— А лимонад был дрянной, — подхватил Митя, — карамель разведённая. Я тогда литра два выпил от нечего делать.

— Ага, «от нечего делать», — передразнил Кирилл.— Уж конечно. Просто все пили шампанское, а ты же у нас, бедолага, алкоголь не переносишь.

— Да-да, — с ехидной улыбочкой поддержала Надя. — Как сейчас помню — он сидел в углу на подоконнике с постной рожей и жевал яблоки.

— Ребята, ну что вы на меня набросились? — удивился Митя. — Вы тоже на выпускном не пили, отговаривались какими-то экзаменами в академию Лесгафта и прыжками с парашютом в четыре утра, лишь бы к вам не лезли. Что я, не помню?

— У меня действительно был экзамен по плаванию на следующее утро, — сказала Надя. — Я ничего не выдумала.

— Ладно, ладно, я выдумал, — сказал Кирилл. — Не было у меня, конечно, никакого прыжка. Я тогда и в аэроклубе-то не занимался ещё.

— Слушай, а с парашютом прыгать страшно? — спросил Митя.

— Да нет…

— А в первый раз?

— Да тоже ничего особенного. Знаете, чего я больше всего боялся в первый раз? Что я испугаюсь и не прыгну. А потом подумал, ну что за ерунда. Все же смотрят, как это я не прыгну? И сразу успокоился.

— При чем тут люди? — Митя пожал плечами. — Мне, например, от того, что «все смотрят», ни холодно, ни жарко.

— Вот, — сказала Надя. — Хрестоматийный пример. Социализированная личность и несоциализированная.

— Психологи собрались, — поморщился Митя. — Посоветуйте лучше, как мне снова не подсесть, если такие умные.

— Работать, — сказала Надя. — Спортом заниматься. Читать. Спать, в конце концов.

— Плюс чистить зубы по утрам! — обрадованно ухмыльнулся Кирилл. — Почти в точности свод правил узников фашистских концлагерей. «Как не превратиться в идеального заключённого».

— Кирилл, ты всё смеёшься, — укоризненно сказала Надя.

— Мне, например, совсем не смешно, — добавил Митя. — Я не понимаю, зачем мне здесь жить? Страна у нас дурацкая, время омерзительное, президент со своим правительством — отборная сволочь, политическая ситуация — только третьей мировой ядерной не хватает.

— Ещё скажи — город поганый, — не выдержал Кирилл.

— Этого я не говорил. Святое не трожь.

— Вот-вот. И мир у нас никакой не омерзительный, а самый распрекрасный, — сказал Кирилл. — Антропный принцип.

— Тьфу, — рассердился Митя. — Физик. Орбитальщик. Эмпирик ползучий. Я не имею в виду физические условия!

— Я тоже имею в виду не только физические условия.

— Мальчишки, не ссорьтесь, — попросила Надя. — Кирюша, ещё чаю налить?

— Не надо, — рассеянно ответил Кирилл. — Спасибо.

— Ладно. Хорошо, — продолжал Митя. — С чего ты взял, что наш мир такой уж замечательный? Откуда тебе знать, ты же ничего другого не видел!

— Успокойся, это уж запрещённый приём, — сказал Кирилл.

— Ой-ой-ой, какие мы нежные! — ухмыльнулся Митя. — Кирилл, может быть, тогда что-нибудь вместо наркотиков предложишь?

— Да ради бога, — сказал Кирилл, не задумываясь. — Полетели со мной.

— Кирилл, ну Митя же серьёзно, — заметила Надя.

— А я тоже серьёзно.

— Ха-ха. Кто ж меня возьмёт? «Таких не берут в космонавты»!

— Почему, если «въехать в кассу на тележке с деньгами», то возьмут. Кирилл, сколько сейчас туристический рейс на пару дней стоит?

— Я не в курсе, — сказал Кирилл. — Да я и не о том. Мы, слава богу, живём в космическом веке, и найти шанс смотаться на орбиту всегда можно. Тем более с вашими профессиями.

— Ну да, — сказала Надя. — У наших журналистов иногда бывают командировки на орбиту, но я как-то не рвусь. Если подумать, чего я там не видела? Всё давным-давно известно. Это первым было интересно, а сейчас…

— Сейчас профессия космонавта устарела морально, — добавил Митя. — И если мы не выйдем в Солнечную систему, ваша космонавтика окончательно атрофируется.

— Да, — невесело усмехнулся Кирилл. — Сбросим космонавтику с корабля современности…

— Ну всё, всё, проехали, — сказала Надя. — Темы повеселее не найдётся?

— Если надо повеселее, сейчас полуфинал КВНа идёт, — рассеянно сообщил Кирилл.

Надя включила телик, и они десять минут без удовольствия смотрели на кривляния краснодарской команды и слушали плоские шутки сборной МГУ, которые с треском проигрывали Минску. Разговор сам собой перекинулся на школьные КВНы, в которых все трое были бессменными участниками, вспомнили Митю в роли киллера, Оксанку Векшину в роли Пенелопы и Лёшку с Антоном, изображавших марсианских микробов. В общем, нахохотались и разошлись, довольные. Надя пообещала позвонить Кириллу на неделе и уточнить кое-какие детали для своего репортажа.

5.

На следующее утро Кирилл опять поднялся ни свет ни заря, как обычно, сделал зарядку, умылся. Прошёл на кухню, включил чайник, очень стараясь не шуметь, но мама всё равно проснулась. Она неслышно вошла на кухню, когда Кирилл заваривал чай.

— Ты куда это собрался? — спросила она таким тоном, что Кирилл вздрогнул, и перед глазами у него непроизвольно всплыл соответствующий стоп-кадр из «Сталкера».

— Доброе утро. Я в «Пулково», — он постарался сказать это как можно спокойнее.

— Зачем, Кирюша? Ты же всего сутки дома!

— Мам, я пока никуда не лечу, не волнуйся. Просто хочу достоверно узнать, что там за проблемы. «Интеграл» вот не сориентировать, система виснет постоянно, «Антей» туристам отдают…

Мама немного помолчала, как будто ждала, что Кирилл прекратит выдумывать и скажет, наконец, правду.

— Знаешь, — медленно проговорила она, — каждый раз, когда ты улетаешь…

— Мама, ну что ты! — не выдержал Кирилл. — Это абсолютно безопасно, не волнуйся! Разве туристов послали бы на ненадёжный спутник? Да ни в жизнь! Случись с ними что-нибудь — это же будет скандал мирового масштаба!

— Кирилл, ты сам знаешь, что никого это особенно не волнует. Всё решают деньги.

— Неправда.

— Правда. Не спорь. Про «Компас-4» тоже говорили, что он абсолютно надёжен. А на самом деле у всего этого металлолома ещё в прошлом веке истёк срок эксплуатации, и любая из станций может так же сойти с орбиты.

— Нет. «Компас-4» — это случайное невезение. Его давно планировали утопить, на него уже года три как не летали. И, в конце концов, никто же не погиб!

— А Кентон и Шмидт прошлой весной? — тихо спросила мама.

— Они не имели к туризму никакого отношения.

— Но они ремонтировали спутник!

— Американский. Научно-исследовательский.

— Какая разница! — с отчаянием воскликнула мама и потом неожиданно спокойно спросила:

— И тебе нравится такая работа?

— Ну, ты прямо как Митя, — усмехнулся Кирилл. — При чём тут «нравится»?

— А всё-таки?

— Да. Нравится, — твёрдо сказал Кирилл. — Очень нравится.

— Ты всё ещё надеешься полететь на Венеру? — тихо спросила мама.

Кирилл отвёл взгляд, пожал плечами.

— Я и сам не знаю, на что я надеюсь, — честно признался он. — Всё равно, не волнуйся. Я пока никуда не лечу.

6.

Кирилл выскочил из пустого 55-го у центрального входа в Пулковскую обсерваторию. Асфальт был мокрым, блестящим, к нему прилипли светло-жёлтые кленовые листья, тоже чистые, влажно-холодные. На клумбе у входа цвели хризантемы. Аллеи, как всегда, были пустынны, а у солнечного телескопа, несмотря на ранний час, уже копошились двое техников и гелиофизик.

— Вы что, не видите, что система расцентрирована?! — возмущался гелиофизик. — Вы не видите, куда фокус объектива ушёл?

— Что можно наблюдать в такую погоду? — ворчали техники. — Дымка всё экранирует, рассеивает и создаёт шум.

— Это отсутствие центровки создаёт шум!

Кирилл остановился на вязовой аллее и помахал гелиофизику.

— А, привет-привет! — обрадовался он. — Прилетел? Зайди к радиотелескопщикам, Кирилл. У них новости, развалюху эту сориентировали.

— Сла-ава тебе, господи, — выдохнул Кирилл. — Давно?

— В четыре-тридцать по московскому.

— Ага. Спасибо за информацию, — Кирилл кивнул гелиофизику и пошёл на пост наблюдения.

Там было людно, оживлённо, шумно. У Кирилла сложилось впечатление, что радиотелескопщики и не заметили, как кончилось вчера и наступило сегодня. Вероятно, ночью им было не до того.

Кирилла встретили радостно и без лишних предисловий засадили к терминалу — «крутить верньер №6», повышая тем самым что-то там на полпроцента. Попутно ему сообщили, что «Интеграл» ценой героических усилий «Мезонов» удалось развернуть батареями к солнцу и основным стыковочным узлом к Земле. Галя и Руслан, «Мезоны», вернулись на базовую станцию «Гамма» и сейчас спят без задних ног. Намучились ребята. Что делать дальше с «Интегралом», абсолютно неясно. Видимо, пока махнуть на него рукой, забросить на высокую орбиту до лучших времён и заняться «Антеем», это хоть какую-то прибыль обещает. Да, кстати, как Кирилл оценивает техническое состояние «Антея»?

— Неважное состояние, — честно сказал Кирилл. — В нашем районе ещё до перестройки начали строить «Детский мир». Ну а потом всё, как водится, заглохло. Вот он и стоит уже двадцать лет в состоянии полураспада. На «Антее» примерно то же.

— Ничего. Чем меньше сделано, тем меньше придётся переделывать. Ты, Кирилл, в курсе, что первая экспедиция на «Антей» намечена уже на конец месяца?

— Уже? Так скоро? — голос Кирилла почему-то дрогнул.

— Да. Ты включён в список кандидатов, тебе не сказали?

— Да ну, вряд ли меня пошлют, — Кирилл старался говорить как можно безразличнее. Впервые он не рвался лететь.

— Первым делом придётся поменять на станции всю компьютерную систему, — на его слова не обратили внимания. — Ты, случайно, не знаешь, в этом ОКБ, где «Алконост» проектировали, наш заказ выполнили?

— Случайно, знаю, — нехотя ответил Кирилл. — Всё готово, и «железо», и «софт». Почти готово. Только это не ОКБ, а НИИ. У меня там товарищ работает.

— Ну и отлично. Недельку им на доводку, пожалуй, ещё дадут, а дальше тянуть нечего. Простой космической техники обходится в астрономические суммы…

7.

— Кирилл, телефон, — сказала Юля, заглянув в комнату.

Кирилл лежал за баррикадой из стульев, книг, подушек с пластмассовым автоматом в руках и стрелял на экране компьютерных бандитов. В комнате был разор, книги с полок вытащены и сложены неровными пыльными стопками, антресоли открыты, окно распахнуто. На диване, куда доступ ему был строжайше запрещён, посапывая, сладко спал Винт.

— Сейчас, последнего гада шлёпну, — с готовностью отозвался Кирилл.

— Какой кошмар! — ужаснулась Юля — Это называется уборка?

— Подумаешь… Я отдыхаю.

— Возьми трубку, звонят же.

— А кто там — Митя?

— Нет. А жаль, что не Митя. Я бы ему рассказала, как отдыхает его товарищ-космонавт. Уравновешенный, социализированный, с крепкими нервами и нормальной психикой, — ядовито заметила Юля.

— О, господи, — Кирилл нажал на паузу и взял трубку.

Звонила Надя.

— Привет, — сказал Кирилл. — Вопросы насчёт «Антея»?

— Нет, — ответила Надя. — Какие там вопросы, я и так знаю, что туда улетели уже две экспедиции, начались какие-то реставрационные работы, но всё пока без толку из-за этой компьютерной системы… Ты расстроен, что тебя не взяли?

— Что ты! Чур меня! Своими руками переделывать орбитальный космодром под трёхзвёздочный отель?! Удовольствие, ничего не скажешь!

— Всё равно же нет выхода. Пусть мы лучше полетим к планетам лет на десять позже, чем вообще не полетим. Если космонавтика и дальше собирается существовать в капиталистическом мире, она должна стать самоокупаемой.

— Надя, ты говоришь, как последний журналюга, — поморщился Кирилл.

— А я и есть журналюга. Я о вашем «Антее» уже три репортажа выдала. А ты, значит, не летишь? Жалко, поделился бы впечатлениями, как очевидец.

— Да лечу я, лечу. Куда я денусь?.. Четвёртая экспедиция, старт 9-го октября в 6:14. Могу тебе потом интервью дать.

— Здорово. Так и сделаем.

— А ещё лучше, возьми интервью у Мити, одного из создателей легендарной компьютерной системы «Алконост».

— А что ты злишься? Все говорят, что система очень хорошая, только…

—… Как всегда, тормозит.

—… Только электроника на «Антее» страшно устарела, и «Алконост» с ней плохо совместим. Это ваши умники не догадались заменить всё сразу.

— Ага, «всё сразу»! Ты думаешь, в РКА идиоты сидят? Тебе в детстве на уроках экономики не говорили, что затраты на модернизацию в 2 раза меньше затрат на создание новых структур?

— Кирилл, да что с тобой сегодня? Что не скажешь, всё не так. Ты чего такой раздражённый?

— Ну, извини, Надя. У меня настроение сейчас — хоть вешайся. Крыша потихоньку едет от всего этого. Я уже вон — в игрушки играть начал, — Кирилл мотнул головой в сторону монитора. — Слушай, ну это же позор на весь мир… Почему космонавтика должна так унижаться? Как можно отдать уникальный космодром для туристических рейсов?! Неужели цель оправдывает средства?

— Кирюша, успокойся, пожалуйста, — попросила Надя почти испуганно. — Что же делать? Законы дикого капитализма. За что боролись. Демократия, свобода и так далее.

— Нет, — возразил Кирилл внезапно севшим голосом, — Свобода — это не когда всё можно. Это когда есть границы применимости. Это когда точно знаешь, что есть вещи, которых ты никогда и ни за что не сделаешь.

Кирилл замолчал, закрыл глаза ладонью, потёр лоб и сказал:

— Прости, Надя, что-то я психанул… Так насчёт чего ты звонишь?

— Да, собственно… Понимаешь, Митя меня волнует. Ты его давно не видел?

— Ну, не помню… Неделю, может…

— Слушай, я его в выходные встретила. Сидят с Кедром на автобусной остановке у ДК Горького. Я думала, Митя ждёт кого-нибудь, оказалось — просто на автобусы смотрит. По-моему, он там целый вечер просидел.

— Ну и что, — сказал Кирилл, — мне тоже иногда хочется просто сидеть и смотреть на автобусы, или на самолёты, или в метро покататься, или сесть на электричку и рвануть куда-нибудь в Выборг или в Гатчину. И вообще, шум транспорта, говорят, успокаивает, — последнюю фразу Кирилл произнёс чуть насмешливо, но без улыбки.

Надя его иронии не уловила.

— По-моему, Митя в страшенной депрессии. Разговаривать с ним невозможно, только улыбается с мученическим видом и молчит.

— Может, сейчас солнечная буря какая-нибудь, — задумчиво произнёс Кирилл, — по-моему, сейчас у всех без исключения депрессия.

— Слушай, ну позвонил бы ты ему, что ли, — не выдержала Надя. — Парню плохо, неужели не ясно? Тем более, он наркотики бросает, ему нужна психологическая поддержка.

— Надя, мне сейчас тоже плохо, поддержать его я не смогу, боюсь, даже наоборот.

— Кирюша, ему хуже. А у тебя всё-таки была в ЦПК медико-психологическая подготовка.

— Ну, а что ты сама ему не позвонишь?

— Да ему не дозвонишься. Вечно либо занято, либо отключено. А заходить вроде как-то неудобно.

— Ерунда, — сказал Кирилл, — чего там неудобного. Ладно, я заскочу сегодня к нему, договорились. Может, правда, по городу походим — давно собирались.

— А я сегодня не могу, — вздохнула Надя. — Работы до черта. Как-нибудь потом, если получится. Ну, пока. Спасибо. Мите — привет.

— Пока-пока, — Кирилл в задумчивости почесал в затылке, посмотрел на игровую заставку и выключил комп.

8.

Мити дома не оказалось. Дверь открыла Людмила Александровна. У неё Кирилл выяснил, что Митя должен был вернуться с работы около трёх часов назад.

— Фокусы, — пробормотал Кирилл. — Он никуда не собирался?

— Не говорил, — ответила Людмила Александровна.

— Да куда в такую погоду, — Кирилл взглянул в окно на низкую облачность, из которой вот-вот готово было потечь.

— Нехорошее у меня предчувствие, — отведя глаза, сказала Людмила Александровна. — Пришибленный Митя какой-то в последние дни, уставший, расстроенный. Сейчас, как раз, по радио говорили, период повышенной солнечной активности, а бывшие наркоманы очень плохо эти магнитные бури переносят. Боюсь я, Кирилл, как бы он снова не сорвался…

— Да-да, — рассеянно сказал Кирилл, думая, где ему искать Митю. Потом спохватился, внезапно сообразив:

— Что? Вы думаете, Митя на Правобережном?

— Почему именно на Правобережном? Героин можно купить где угодно.

— Да это я машинально, еще с перестроечных времён осталось, — оправдываясь, пробормотал Кирилл и попытался успокоить Людмилу Александровну:

— Да нет, нет, не переживайте. Может, Митя просто задержался на работе. Они же тоже на космос работают, а у нас в последние недели все на ушах — «Антей» к сроку гонят…

— Хорошо, Кирюша, если всё так, как ты говоришь, — вздохнула Людмила Александровна. — Дай-то Бог.

Кирилл выскочил из подъезда, думая, куда рвануть. Где его искать? По всему городу? Чёрт, дотянул, дождался! Права была Надя, права — нет, чтобы поговорить с человеком, поддержать, отвлечь, в бадминтон, в конце концов, сыграть!.. Проклятье, сам ведь виноват! «Поздняк метаться», как любит говорить один знакомый астрофизик.

Из бесцветной облачности заморосило — под настроение. «Проливная пора в зените». И тут Кирилла внезапно осенило: да ведь сегодня 8 сентября! Идиот!..

Купленные у метро три красные гвоздички почти не пострадали в обычной в это время сутолоке. Кирилл вышел на «Площади Мужества». На Пискарёвке было людно: человек десять — пятнадцать, в такую-то погоду…

Музейчик был открыт, звучала торжественно—задумчивая музыка, на братских могилах лежали свежие цветочки и букеты ярких кленовых листьев, дождь тихо шелестел в траве и мелком гравии дорожек.

Вот и вечный огонь у входа. Конечно, Митя стоял там. Он-то не забыл, что сегодня годовщина первой бомбёжки Ленинграда.

— «Ленинградец душой и родом, болен я сорок первым годом»? — с вопросительной интонацией спросил Кирилл, подойдя.

Митя молчал. Кирилл наклонился, аккуратно положил гвоздики около пламени, постоял с минуту молча, глядя на огонь и треки дождевых капель.

— Дойдём до Матери-Родины? — предложил он.

— Митя покивал, отвёл предельно сощуренные глаза от пламени, с трудом разлепив мокрые ресницы. Зрачки у него были точечные.

— Эх ты, бедолага, — сказал Кирилл. — Ну зачем, а?

— Уйди, — поморщился Митя. — Очень вовремя.

Они медленно прошли вдоль могильных холмов, аккуратно укрытых пушистыми, совсем ещё зелёными травяными одеялами, постояли у монумента Матери-Родины, вернулись к вечному огню.

— Мне в детстве казалось, что дождь может погасить вечный огонь, — медленно проговорил Митя. — Я так всегда боялся…

— А я, кажется, в детстве ничего не боялся, — усмехнулся Кирилл. — Однажды первого мая потерялся на демонстрации, лет пять мне тогда было — так хоть бы что. Потом спокойно доехал от Гостинки до своей Нарвской и, как ни в чём не бывало, пришёл домой. Меня родители вообще всегда брали на все демонстрации, на салют. Мне нравилось кричать «ура» вместе со всеми и петь «Пусть всегда будет Солнце».

— А мы с мамой ходили на Аврору, на Марсово поле, к Кольцу, — сказал Митя, — к танку в Автово…

— А мы однажды между 1-м и 9-м мая ездили на великах по Зелёному поясу Славы.

— А помнишь, мы в 10-м классе смотрели с тобой и Надей салют над Парком Победы с крыши небоскрёба у Кольца?

— По-моему, это мы «Леониды» смотрели, а не салют. В конце ноября. Холод был собачий. И, главное, так ничего и не увидели.

— Зато семнадцать спутников насчитали за каких-то два часа…

— Слушай, Мить, пойдём, а?

— Пошли. Погода паршивая…

— Слушай, ну зачем ты?..

— Что — «зачем»?

— Ну что ты из себя дурачка корчишь?

— Кирилл, отстань. Всё равно сейчас со мной нормально разговаривать невозможно.

— Нет, не отстану. Скажи честно — ты не хочешь бросить или не можешь?

— Не могу я в этом нормальном мире жить, — сказал Митя. — Ничего меня здесь не держит. Противно. Понимаешь?

Кирилл не понимал. Как же — противно? Здесь — противно? Здесь, где есть такая замечательная мрачнейшая свинцовая Нева, вымокшая безлюдная Пискарёвка… Солнышко, ветерок, нарядные гофрированные листочки крыжовника весной. Знакомые, как карта города, восемь звёзд Ориона. Публичка, где есть всё, что человеку нужно для счастья. Новые, еще не открытые станции метро. Старые советские комедии. Неизвестно откуда берущийся прозрачный осенний простор или необъяснимое чувство того, что всё еще впереди ранней весной…

— Не понимаешь, — сказал Митя. — Жаль.

— Что «жаль»? — неожиданно завёлся Кирилл. — Если я правильно понял, ты меня жалеешь?

— Да. Ты ведь тоже, Кирилл, если вдуматься, ничего хорошего в жизни не видел…

— До-ожили.

— Ты ведь даже не знаешь, что такое кайф.

— Ой-ой. «Где уж нам уж». Зато я могу тебе рассказать, что такое «приход».

— Ну?..

— представь: зима, холодрыга, ветер с мелким колючим снегом в лицо, поздний вечер, темнотища, железнодорожная платформа — какой-нибудь «Сорок забытый километр», последняя электричка в город опаздывает уже минут на двадцать и неизвестно даже, будет ли она вообще… Фонарей почти нет, читать невозможно, погреться негде, а завтра в шесть вставать на работу. И тут сквозь темень пробивается прожектор электрички. Приближается, окружённый радужными лучиками дифракции на снежинках, платформа становится ослепительно-белой с чёткими контрастными тенями…

— Убил, — сказал Митя.

— Служу Советскому Союзу, — ухмыльнулся Кирилл.

При выходе из метро Кирилл не успел увернуться, и ему быстро сунули в руку глянцевый календарик со схемой метро и рекламой какого-то обувного магазина. Кирилл даже расстроился: полная деквалификация, разучился за полгода в метро ездить. Митя — так вообще, кажется, ничего не заметил: привычно проскочил мимо, не снижая темпа.

Урны, конечно, не было, выкинуть листок не представлялось возможным. Кирилл оценил ситуацию и на ходу прилепил его к мокрому заднему стеклу подвернувшегося «мерса».

На площади у подземного перехода стоял грузовик, украшенный трёхцветными флагами, облепленный яркими плакатами со знакомой до боли рожей одного из кандидатов, рядом раздавали листовки, играла музыка семидесятых, с грузовика энергичный агитатор в куртке с национальным флагом на спине вопил что-то восторженно-жизнеутверждающее. Вокруг собралась толпа заинтересовавшихся.

— Во балаган, — усмехнулся Митя. — Пошли, послушаем, что там этот придурок орёт.

— Вот ещё,— сказал Кирилл. — Делать нечего?

— Отдыхаем, — махнул рукой Митя и протиснулся в толпу.

— … И особо хотелось бы упомянуть хорошо всем известную сеть специализированных магазинов для пенсионеров и малообеспеченных граждан, — вещал товарищ с грузовика.

— Как увлекательно! — пробормотал Кирилл себе под нос. — Митя, что тебе здесь надо? Предвыборные обещания послушать?

— … а также практически решена транспортная проблема, — продолжал агитатор.

Толпа, услышав такую вопиющую дезу, удивлённо и негодующе зашумела.

— Как это — решена?! — завопили сзади.— По утрам автобуса не дождаться! Размыв когда ликвидируют?!

— Сотку куда убрали? — крикнул Митя.

— Да, такой удобный маршрут был! — поддержали сзади.

— Ну, разумеется, некоторые недоделки ещё имеются, — не растерялся агитатор, — как всегда в нашей стране, но мы берёмся их устранить в самые кратчайшие сроки. Что же касается вновь открытых силами нашего правительства станций метро…

— Митя, плеера нет? — деловито спросил Кирилл. — Что-нибудь весёленькое послушать…

— Отстань, — отмахнулся Митя.

— … активно ведущиеся ремонтно-восстановительные работы во всех районах нашего города…

— Когда проспект Газа отремонтируют? — встрял Митя. — Когда горячую воду закончат отключать на всё лето? Когда с помойками во дворах разберутся?

— Правильно! — заорало сзади сразу несколько голосов.

— Ну, относительно этих справедливо поднятых вопросов мы можем сказать, что в ближайшем будущем непременно будет разработана…

— Митя, какого чёрта ты лезешь? — спросил Кирилл. — Больше всех надо? Ты думаешь, у этих типов совесть есть? Думаешь, от того, что ты порешь, они проспект отремонтируют?

— А тебе что, Кирилл, совершенно безразлична судьба родного города? — с вызовом сказал Митя.

— Митя, дружок, не будь таким наивным. Ты всерьёз считаешь, что от нас что-то зависит? «Всё уже украдено до нас».

— Кирилл, да ты что? Тебе что, правда на всё наплевать? Может, ты ещё скажешь, что на выборы не пойдёшь?..

— Что я — с ума сошёл? — с ухмылкой спросил Кирилл. — Конечно, не пойду.

Митя задохнулся и замолчал.

— … А теперь — о…

— … Погоде! — подсказал Кирилл. — И закругляйтесь.

— … проблеме наркомании, которая также практически решена в нашем городе. Слово предоставляется пенсионерке Нине Ивановне, коренной петербурженке.

Кирилл скривился и схватился за щёку, изображая непереносимую зубную боль.

На импровизированную сцену поднялась печальная пожилая женщина в тёмном платье с белым воротничком и продуктовой авоськой в руках и принялась благодарить нынешнее правительство за наведение порядка на Правобережном рынке и в других подобных «точках». Из её рассказа следовало, что теперь достать наркотики в городе практически невозможно.

— Да что она такое говорит?! — возмущённо спросил у Кирилла Митя. — Это же бред!

— Так а что ты не орёшь: «Люди, вас обманывают»? — огрызнулся Кирилл.

Народ слушал недоверчиво, но с интересом.

— Люди, помогите! — весело крикнула проходившая мимо девочка-подросток в чёрно-зелёной куртке с эмблемой молодёжной биржи труда. — Третий день не колюсь, кто знает, где достать можно?

В толпе откровенно заржали. Агитатор и ухом не повёл, продолжая участливо кивать Нине Ивановне.

— Вот ведь гад, — довольно громко сказал Митя. На него обернулись. Кирилл на всякий случай взял его за плечо.

Далее последовала трогательная история о сыне Нины Ивановны, который «сидел» полтора года, а потом, благодаря нашему обожаемому правительству, которое разогнало «барыг» в окрестностях Ладожской, прозрел и понял, что стоит на краю пропасти. Сейчас он бросил сам и помогает другим отказаться от наркотиков.

— Где-то я уже читал эту елейную историю, — задумчиво заметил Кирилл. — Кажется, в какой-то бесплатной газете в окружении реклам турагентств и экстрасенсов.

— Большое спасибо, Нина Ивановна, — широко улыбаясь, сказал агитатор. — Действительно, за последний год наше правительство во главе с губернатором успело сделать очень многое для нашего города. Что же касается планов на будущее…

— Можно вопрос? — решительно перебил его Митя. — Нине Ивановне?

— Да-да, пожалуйста, — слегка растерялся оратор.

— Зачем это говорить? Всем понятно, что правды в этом рассказе на одну сотую. Я буквально только что с Правобережного, ничего там не изменилось. Нина Ивановна, вы-то зачем, вы же, наверно, блокадница…

Старушка недоумевающее смотрела на Митю. Вся толпа тоже уже пялилась только на него, ждала, что он скажет. Кирилл подумал, что слинять потихоньку не удастся и что они, похоже, вляпались в очередную историю.

— Ну-ну, молодой человек, — агитатор бросился на выручку. — Вы тоже, видимо, недостаточно адекватно понимаете положение вещей…

— Это неправда! — заявил Митя, и Кирилл почувствовал, как напряглись под курткой мышцы его плеча.

— Спокойно, — сказал Кирилл. — Нечего ломиться в открытую дверь. Все в курсе, что это бред. Не ори.

— Эй! — крикнули из толпы. — Дайте человеку сказать!

— Правильно! — подхватили другие. — Пропустите парня на сцену!

Кирилл и глазом не успел моргнуть, как народ расступился, и Митя оказался около грузовика. Агитатор старался перекричать толпу:

— Господа, пожалуйста, поспокойнее! У нас есть государственная лицензия!

— Плевал я на вашу лицензию — бросил Митя, пробиваясь к грузовику.

Из толпы уже выкрикивали оскорбления в адрес агитатора, возмущались отсутствием демократии и гласности. Кирилл ясно понял, что Митя сейчас выскажет этому типу в лицо всё, что думает лично о нём, о правительстве во главе с губернатором, о положении дел в городе и стране вообще. Старушку, которая ещё минуту назад стояла на сцене, смущённо перебирая ручки своей продуктовой сумки, как ветром сдуло: видимо, почувствовала, что обстановка накаляется. Митя легко вспрыгнул на импровизированную трибуну и, бесцеремонно отодвинув плакат с улыбающимся губернатором, двинулся на агитатора. Между ними произошла короткая злая перепалка, ни одного слова из которой Кирилл за шумом толпы не услышал. В следующую секунду он увидел занесённый митин кулак и обалдевшего от неожиданности агитатора с выпученными глазами.

Кирилл, воспользовавшись замешательством, подскочил к грузовику, перехватил митину руку и, буквально за шиворот сдёрнув его с трибуны, грубо вытолкнул из толпы. Как оказалось, прямо в объятия подоспевших омоновцев. Ошалевший агитатор, сделав ещё один шаг назад, благополучно рухнул в толпу.

На Митю и Кирилла мгновенно надели наручники и без лишних разговоров втолкнули в дежуривший рядом «газик».

9.

Митя сидел, прислонившись лбом к крашеной серо-зелёной стене и закрыв глаза. Кирилл стоял напротив, опершись плечом о дверной косяк и сунув руки в карманы, и в упор смотрел на Митю.

— Н-ну? — ядовито процедил он. — Какие будут комментарии? Что скажешь в своё оправдание?

Митя открыл глаза, посмотрел на него взглядом больной собаки, вздохнул и процитировал фразу из «Белорусского вокзала»: «Я вдруг почувствовал себя, как на фронте. Всё ясно: вот враг, рядом свои, и наше дело правое».

— Ждёшь, чтобы я прослезился от умиления? — сквозь зубы процедил Кирилл? — Не дождёшься.

— Слушай, — сказал Митя, — этого поддонка ещё можно понять. Ладно, у него работа такая — дезу людям гнать. Но эта старушка, Нина Ивановна… Ей-то зачем такое откровенное враньё?

— Митя, дружок, — Кирилл сдерживался изо всех сил. — Ты подумал, какая у этой старушки пенсия? Рублей пятьсот. А тут ей добрый дядя подкинул пару сотен баксов и попросил рассказать с трибуны добрую сказочку. Ты бы на её месте отказался?

— Отказался бы, — без раздумий сообщил Митя.

— Это ты сейчас так легко говоришь, потому что не предлагают.

— Кирилл, да о чём мы? Можно подумать, ты бы за деньги сказал во всеуслышание что-нибудь подобное.

— Господи, Митя, да если мне заплатят, я что угодно скажу. За какую-нибудь тысячу баксов я готов под присягой подтвердить, что наш президент — умнейший, честнейший и справедливейший человек. А также губернатор иже с ними.

— Неправда, — возразил Митя. — Никогда ты этого не скажешь, сколько бы тебе не заплатили. Не надо изображать из себя сволочь, это у тебя не получается.

— Спорим, скажу?!

— Не скажешь.

— Скажу.

Митя вздохнул.

— Кирилл, я же знаю, что не скажешь. Хотя бы потому, что ты сегодня про Пискарёвку вспомнил.

— Это другое.

— Нет, это именно то же.

— Митя, ну откуда тебе знать, что я могу сделать, а чего не могу, а?

— Это очень просто, Кирилл. Нас воспитывали одинаково. На одних идеалах. В советское время.

— Ага. И в результате я почему-то космонавт, а ты почему-то нарик.

— Слушай, — разозлился Митя, — кончай мне в нос тыкать, понял?!

— Ладно, — сказал Кирилл. — Молчу. Честно говоря, меня сейчас больше всего волнует, когда мы домой попадём, и как я завтра на работу вставать буду.

Металлическая дверь с тяжёлым скрипом открылась, в проёме появился милиционер и, мотнув головой, коротко сказал:

— На выход.

Их проводили в кабинет, где сидело местное начальство в лице инспектора и один из омоновцев, отловивших их на площади.

— Ну-ну, — инспектор благожелательно взглянул на омоновца. — Хорошо работаете, «кречеты». Не зря ваши спецподразделения отправили на охрану порядка в местах проведения предвыборной агитации.

— Как учили, — ответил «кречет». Кирилл помрачнел.

— Так что тут у нас? — зевнув и покосившись на часы, спросил инспектор.

— Нарушение общественного правопорядка, — отчеканил омоновец. — В состоянии наркотического опьянения.

— Докажите! — нагло заявил Митя. Он был на взводе, и плевать ему сейчас было на всё и вся.

— Дока-ажем, — успокоительно пообещал инспектор, лениво достал из ящика стола две полоски экспресс-теста и небрежным движением подтолкнул их Мите и Кириллу. Митя прикусил язык.

Кирилл разорвал упаковку, повертел полоску, вопросительно посмотрел на Митю.

— Лизни, — подсказал Митя. — Хроматографический метод.

— А-а, — сказал Кирилл. — И что дальше?

— Сюда, — инспектор постучал ногтем по столу. Кирилл и Митя послушно вернули тесты.

— Документы есть? — рассеянно спросил инспектор.

По всей видимости, сейчас ему совершенно не хотелось тратить время на двоих нарушителей общественного правопорядка.

У Мити обнаружился пропуск в НИИ, у Кирилла не было привычки таскать с собой какие-либо документы кроме проездных, но инспектора единый сезонный «на всё» не устроил. Он подробно записал все личные данные Кирилла и Мити, потом осмотрел тест-полоски. На Митиной проступила единственная горизонтальная полоса — контрольная.

— Один есть, — удовлетворённо отметил инспектор. — Так и запишем.

С Кириллом вышла неувязка, на его тесте проявились две полосы — отрицательный результат.

Инспектор поднял левую бровь и с неудовольствием взглянул на «кречета».

— Гм, — смутился омоновец. — Впрочем, в городе сейчас полно всяких неисследованных наркотиков. Ну-ка, признавайся, парень — что употребляем? Ну-ка, покажи вены.

— Ради бога, — Кирилл с готовностью засучил рукава рубашки.

— Есть следы проколов, — с удовольствием заметил «кречет».

— Ну, знаете, — возмутился Кирилл. — Мне положено раз в неделю сдавать кровь на анализ.

— А вообще-то, вены у него отличные, — не обращая внимания на слова Кирилла, продолжал омоновец. — Как у космонавта.

— А он и есть космонавт! — не выдержал Митя.

Кирилл двинул его локтем в бок, но было уже поздно.

— Ах, он космона-авт, — нехорошо улыбаясь, протянул «кречет», — Ну-ну…

— Кирилла-то отпустите, он вообще ни при чём, — угрюмо сказал Митя. — Он общественный порядок не нарушал.

Инспектор устало вздохнул.

— В изолятор этих космонавтов, — сказал он. — На ночь. Утром разберёмся, кто там что нарушал.

— Утром вас кумарить начнёт, живо в чувства придёте, — пообещал омоновец. — Вперёд.

Кирилл понял, что терять больше нечего и, когда их отконвоировали до камеры, попросил:

— Пожалуйста, позвоните в Пулковскую обсерваторию, — он назвал номер. — И предупредите, что Кирилл Новгородцев завтра к девяти на работу не успеет.

— Обойдёшься, — сказал «кречет».

— Нет, Вы уж, пожалуйста, позвоните, — подчёркнуто вежливо повторил Кирилл и ещё раз продиктовал номер.

Омоновец в недоумении пожал плечами и, захлопнув дверь, удалился. Вскоре, однако, он вернулся и, глядя на Митю и Кирилла в некотором обалдении, сказал:

— Ладно, ребята. Инспектор приказал вас отпустить. Не знаю уж, кто вы там на самом деле — может, правда, космонавты… Только не попадайтесь больше.

— Договорились, — сказал Кирилл. — До свидания.

10.

— Так что вот такие пироги, товарищи космонавты, — вздохнул шеф. — Теперь уже официально придётся объявить о том, что и венерианская экспедиция и продолжение создания так называемой лунной базы откладываются.

— Ладно, лунная база — это пока вилами на воде, — вмешался Сашик, кириллов дублёр в полёте на Венеру, — это может и подождать, но Венера-то?.. На весь мир же уже раззвонили, просто перед американцами стыдно. И проект уже давно до мелочей разработан. Хорошо, пусть на модернизацию «Антея» денег не хватает. А что, если с Земли запуск попробовать, не обязательно же с орбиты?

— Дешевле вряд ли получится, — заметил Кирилл. — А давайте через президента обратимся с воззванием к «дорогим россиянам»: люди добрые, помогите, кто сколько может, нищи космонавтам на полёт к Венере…

— Всё, считаю этот вопрос закрытым, — подытожил шеф. — Как только заработаем на туризме достаточную сумму, экспедиция на Венеру будет отправлена. Разумеется, после постройки нового орбитального космодрома.

— Где бы найти такого спонсора, — в пустоту произнесла Галя, неделю назад вернувшаяся с «Интеграла», — который финансировал бы ремонт старого…

— Да, теперь об «Антее», — продолжал шеф. — Третья экспедиция заканчивает работу 15-го октября. Теоретически. Практически же ей уже сейчас там нечего делать, поскольку система управления «Алконост» полностью разлажена, и отрегулировать её с помощью специалистов ЦУПа не удаётся. Ну, вы в курсе событий. Космонавты четвёртой экспедиции — Новгородцев, Аджаев, Ковалёва — ваш старт был назначен на 9-е. Так вот, третью экспедицию решено вернуть на Землю досрочно, четвёртую отодвинуть дней на пять, а между ними послать на «Антей» специалиста из НИИ, разработавшего «Алконост» и одного космонавта-инструктора, по всей видимости, Кирилла Новгородцева.

— Нормально, — сказал Кирилл. — Давно пора.

— Правильно, — подхватили ребята. — Отладить эту чёртову систему и не мучиться. А то работать ведь невозможно.

— Я связался с НИИ, поговорил с директором и ведущими научными сотрудниками. Они порекомендовали послать на «Антей» Дмитрия Горячева, одного из авторов «Алконоста», отличного специалиста в области компьютерных систем…

Кирилл сдавленно охнул.

— Что? — шеф обернулся к нему. — Какие-то возражения, Кирилл?

— Да нет, — взяв себя в руки, ответил Кирил. — Мне всё равно, в общем-то, кого вы пошлёте. Мне с туристами нянчиться не привыкать. Но до старта осталось три с половиной недели, а человека за это время надо успеть подготовить.

— Подумаешь, — вмешались космонавты, — туристов за неделю готовят, и хоть бы одно ЧП. Этому программисту фермы монтировать не придётся, богатырского здоровья и безукоризненной физической подготовки от него не потребуется.

— А психологическая совместимость? — подала голос Галя.

— Кирилл, ну ты, надеюсь, вытерпишь его там дней пять? — хихикнул Сашик? — Не убьёшь, даже если у него окажется ужасный характер?

— Да уж… Как-нибудь вытерплю, — мрачно сказал Кирилл. — До сих пор не убил.

11.

Возвращаясь домой, Кирилл со злорадством предвкушал адекватную митину реакцию. Господи, посмотреть, какое у него лицо будет — да за одно это можно год жизни отдать!

— Мам, вот теперь я, действительно, лечу, — с порога сказал он. — Сегодня на 19:55 до Москвы. А пятого числа на «Антей». Смотрите по телику.

Мама, хлопотавшая на кухне, сразу погрустнела, отложила полотенце, выключила радио и понимающе покивала. Из комнаты вышел папа, сворачивая газету.

— Почему пятого? — спросил он. — Намечалось ведь на девятое?

— Неполадки в системе, — объяснил Кирилл. — И знаете, кого посылают её отлаживать?

— Вероятнее всего, кого-нибудь из митиного института, — предположил папа.

— Угу, — кивнул Кирилл. — Митю.

Мама ахнула. Папа усмехнулся. Маячившая в дверях Юля сочувственно покачала головой и пренебрежительно уронила:

— Какой маразм! — почесав за ухом заглянувшего в кухню любопытного Винта, она добавила:

— Пойдём отсюда, Винт. Как говаривал бортмеханик «Пегаса» Зелёный…

— «Это добром не кончится», — подсказал эрудированный папа.

— Нет. «Если коровы начнут летать, то мне в космосе делать нечего».

— Кирюша, греть тебе суп? — спросила мама.

— Нет, пока не надо, — сказал Кирилл. — Я сначала к Мите зайду, обрадую.

С Митей Кирилл столкнулся на улице, у подъезда. Вид у него был радостно-взвинченный.

— Привет, — улыбнулся он, пожимая Кириллу руку. — Слушай, Кирилл, «скорую» вызовешь?

— В каком смысле?..

— Ну, короче, я два грамма достал…

— Ты что — рехнулся?! Если у тебя доза — ноль пять?!

— Ладно, Кирилл, я пошутил, — сказал Митя.

— Ах, пошутил?! Ну, тогда я тоже сейчас пошучу! Тебе как, дружок, с работы не звонили? Ах да, у тебя же телефон отключен. Ладно, значит, ты ещё ничего не знаешь.

— А что случилось? — осторожно поинтересовался Митя.

— Догадайся с трёх раз.

— Ну, Кирилл, хватит…

— Так. Слушай меня внимательно. Успеешь собраться за… — Кирилл посмотрел на часы. — Два с половиной часа?

— Смотря куда.

— Куда-куда? Разумеется, на орбиту. Самолёт из Пулкова-1 в 19:55. Брать только самое необходимое, не больше пяти килограммов. Плюс техническую документацию к «Алконосту».

— Да я её, вообще-то, как свои пять…

— Ну и отлично, тогда можешь не брать. Но ты учти, что летишь отлаживать эту вашу дурацкую систему, а не просто погулять. Старт пятого октября. Продолжительность полёта — где-то около трёх-четырёх суток, смотря по обстоятельствам. Оставшиеся 25 дней будешь готовиться в ЦПК в Звёздном. Врубился? Ну и ладненько. Короче, полшестого жду тебя на Нарвской, и попробуй только опоздать!

— Кирилл, пожалуйста, ещё раз и в более медленном темпе, — взмолился Митя. — Что от меня требуется?

— Я два раза не повторяю, не повторяю, — ухмыльнулся Кирилл.

— Тогда скажи, что пошутил.

— Разумеется, пошутил. Ты ведь насчёт двух граммов тоже пошутил? Ну, так мы в расчёте. Уколоться сегодня не успеешь, даже не надейся. И вообще, в ближайший месяц полное отсутствие свободного времени я тебе обещаю. А ломка, говорят, в экстремальных условиях не ощущается. Вот и проверишь. Вопросы будут?

— Будут. Кто меня подпустит ближе, чем на пять километров, к космодрому?

— Митя, дружок, ты и представить себе не можешь, какую шваль сейчас берут на орбиту.

— Ну, спасибо, друг.

— Пожалуйста, кушайте на здоровье. Тебя порекомендовали в вашем институте как автора-разработчика, а раз никто лучше тебя не разбирается, то тебе и лететь, говорить не о чем.

— Ясненько. Меня никто не спрашивает.

— А ты уж и обиделся. Брось ты, Митька, полетели. Жалеть не будешь, обещаю. В космосе здорово, ты даже представить себе не можешь.

— Почему же не могу. Что я — пещерный человек?

— Всё равно.

— Ладно, — Митя усмехнулся. — Говоришь, как последний торчок.

Он подумал секунду, достал из кармана «чек».

— Подарить?

— Да, давай-ка. От греха подальше. И хватит болтать. В 18:30 жду тебя на Нарвской.

12.

На седьмом круге Кирилл, наконец, смилостивился:

— Ну, ещё пару-тройку кружков, и на сегодня хватит.

— Ско-олько? — выдохнул Митя.

— Ничего-ничего, небось, не сдохнешь.

Митя сжал зубы и промолчал. У него было сейчас единственное желание: упасть на траву и отдышаться. И потом попить. Но Кириллу лучше об этом не заикаться.

— Ага, у тебя уже начали появляться какие-то человеческие желания, — злорадно отметил Кирилл, видимо, по лицу прочитав Митины мысли. Он-то, кажется, совсем не устал, легко трусил рядом, подшучивая.

Митя, титаническим усилием воли придав лицу осмысленное выражение, прерывисто выдохнул:

— Ладно, физподготовка — понятно, центрифуга — перегрузки, бассейн — невесомость, тренажёры — моделирование ситуаций, ну там, теоретическая подготовка… Но зачем нужны тренировки в сурдокамере, объясни? Мы же вдвоём летим, и всего-то на четыре дня…

— Ну, мало ли что, — ответил Кирилл. — Программа такая. Десятилетиями отработанная. Сурдокамеру-то ты нормально переносишь, у тебя с центрифугой проблемы. А четырёхкратную перегрузку нужно освоить. «Что хочешь делай, а сделай, в доску расшибись, но сделай, умри, но сделай. А ещё лучше сделай и не умирай».

— Сам знаю, — скрипнул зубами Митя.

— Это ещё что, — со смехом заметил Кирилл. — Вот ты знаешь, что такое РНД?

— Датчик случайных чисел, буркнул Митя.

— Какая наивность! Ответ типичного серого программера.

— Тогда новый наркотик.

— Митя, ты предсказуем, как этот твой датчик случайных чисел в бейсике. На самом деле всё гораздо хуже. И всё это тебе ещё предстоит в ближайшие три недели.

— Ладно пугать-то, я и так боюсь.

— РНД — это режим непрерывной деятельности. Это когда тебя на двое-трое суток запихивают в сурдобарокамеру, создают там все условия для жизни, то есть температуру минус двадцать или плюс шестьдесят, какое-нибудь сумасшедшее давление, а хуже того — перепады, звуковые и световые шумы, и заставляют тебя без перерыва выполнять какие-то бессмысленные задания — бегать от пульта к пульту, жать разные кнопки, решать математические задачки и в зависимости от решения вводить комбинации каких-нибудь символов, реагировать на вспышки определённого цвета в сочетании с определённым звуком, выполнять какие-нибудь силовые упражнения… И спать всё это время, конечно, не дают. И не дай бог, не уложишься в строго отведённое для каждого задания время…

— Кирилл, зачем ты мне всё это говоришь? — простонал Митя. — Мне и так плохо.

— Просто я ввожу тебя в курс дела, — сказал Кирилл. Ты же новичок и ничего в космонавтике не смыслишь. А ещё будет лётная и парашютная подготовка. Но это после всего — просто развлекуха…

— «Тут главное — психика, — прерывисто дыша, процитировал Митя. — Если она не выдержит… То я эту собаку… Которая слева прицепилась… Убью».

— Ух ты, а чувство юмора у тебя ещё, оказывается, не отшибло. Это хорошо. Почти что обязательный критерий при отборе в космонавты. Дыши носом, Митя. Быстро ты сдох, всего-то километра три пробежали.

— А в каком темпе?! — возмутился Митя.

— В прогулочном. Ладно уж, давай — финишное ускорение до поворота и хватит.

— Ускорение? Издеваешься?.. — просипел Митя.

Он дополз до поворота и шлёпнулся на аккуратно подстриженную травку футбольного поля. Кирилл сбегал к своей сумке, валявшейся на скамейке под липами, принёс бутылку фирменного лимонада «Байконур», сунул Мите.

— Спасибо, — сказал Митя, глотая лимонад.

— Вставай, нечего валяться. Сейчас — в душ, и пойдём изучать бортовые системы ПКА ТОС. А то начальство жалуется, что у тебя теоретическая подготовка слабовата.

Митя подавился «Байконуром».

— Кирилл, ты меня так и собираешься все эти три недели гонять, как Ахилл Гектора вокруг Трои?

— А то! Я предупреждал — не на курорт едешь. Не переживай, здесь из тебя космонавта сделают. Как у нас говорят, героем можешь ты не быть, но космонавтом быть обязан… Кстати, Митя, кто тебе более симпатичен: Ахилл или Гектор?

— Ну, если я отвечу — Гектор, ты же скажешь, что я предсказуем, как погода в экваториальном поясе…

— Ну почему? Я тоже за Гектора. Хоть в чём-то мы солидарны. Ахилла я, конечно, уважаю — национальный герой, полубог и всё такое. Гектор, как простой смертный, в этом отношении рядом с ним проигрывает, но кроме него защищать город некому. Он поступает по-человечески. В соответствии с девизом Жанны Д'Арк: если не я, то кто же?

— «Ибо кто, кроме вас оградит землю эту?» — ввернул Митя из своего любимого Шефнера.— Но знаешь, Кирилл, давай не будем лезть в область античной литературы. Давай лучше о бортовых системах, ты в этом лучше разбираешься.

— А хочешь новость из области новейшей литературы? В «Метро» напечатали Надину статью о нашем полёте. И название такое, в духе фантастических бестселлеров — «Космонавты из Ладожского переулка».

— Звучит, — довольно безразлично отозвался Митя. — А ты откуда это узнал?

— В инете прочитал. Ну, вставай, погнали.

Митя, кряхтя, поднялся.

— Пошли—пошли, не раскисай! Нас ждут великие дела. «Вперёд, на Марс!»

— И нечего на меня так выжидательно смотреть, — ехидно заметил Митя. — Я знаю, что это девиз Цандера. Не один ты такой грамотный.

13.

— Одиннадцатый — первый, я — Луч. Проверка состояния систем завершена, — передал Киилл на командный пункт. — Все системы работают нормально. Экипаж к полёту готов.

— Луч, разрешаю приступить к проверке герметичности спускаемого аппарата и бытового отсека. Давление в бытовом отсеке семьсот пятьдесят миллиметров.

— Понял вас, Одиннадцатый-первый, приступаем. Всё в порядке, давление растёт, как положено. Корабль герметичен.

— Всё, Митя, от внешнего мира мы теперь отрезаны, — заметил Кирилл. — Не боишься?

— А чего мне бояться, всё знакомо. По телику тысячу раз видел.

— Ну, ты прямо как Феоктистов! Или, как наши шутят, «всё было как на тренажёре»! Проверяем герметичность скафандров.

— Это-то ещё зачем, если СА герметичен?

— Такое правило: во время взлёта и посадки экипаж должен быть в скафандрах. После гибели Добровольского, Волкова, Пацаева ввели. Плохо лекции слушал, Митя.

Митя промолчал, потом сухо доложил:

— Всё в порядке, командир. Скафандр герметичен.

Кирилл увеличил давление в своём скафандре, проверил — утечки нет, тоже всё нормально. Сообщил на командный пункт. Одиннадцатый-первый передал, что подготовка ракеты идёт штатно, спросил о самочувствии. Лучи ответили, что всё в норме, попросили в оставшиеся тридцать пять минут поставить музыку. С музыкой возникли проблемы.

— Митя, давай сами споём, — пошутил Кирилл. — «Заправлены в планшеты космические карты…»

— Не знаю этой песни, — признался Митя.

— Клинический случай. «Эту песню, товарищ Митрофанов, Гагарин пел в космосе». Тогда — «Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе видна…»

— У тебя есть что-нибудь на нейтральные темы? — поморщился Митя.

— Пожалуйста: «Не изменяя весёлой традиции, дождиком встретил меня Ленинград» — это-то ты хоть слышал?

— А то! — Митя с удовольствием посвистел продолжение.

— Луч, даю музыку, — сообщили с командного пункта и включили «Гимн Великого города» Глиэра. Special for our friends from far Leningrad.

— Ого! Нас провожают, как белых людей! — засмеялся Кирилл. — Как «Красную стрелу». Ну, Митя, что приуныл?

— А чего радоваться? Орбитальный космодром летим грабить.

— Ну ты, положим, летишь компы настраивать. Не кисни. Сделай лицо пободрее: за нами по телевидению смотрят. Вот что лучше мне скажи: ты сегодня ночью спал? Только честно?

— Не-ет, — нехотя отозвался Митя. — Где уж нам уж… Комары эти проклятые… Я-то думал, что хоть в гостинице «Космос» обеспечат их отсутствие.

— А фумигатор что не включил?

— А?.. Забыл.

— Ну, значит, не в комарах дело. А за честность спасибо. Легенду о том, почему Гагарина выбрали первым, знаешь?

— Нет. Расскажи.

— Как-то в гагаринском отряде устроили такой тест: будущим космонавтам незаметно добавили в пищу какое-то вещество, вызывающее головную боль. А потом спросили их о самочувствии. Ну, все, конечно, бодро заявили, что чувствуют себя замечательно. А Гагарин честно сказал, что у него страшно болит голова, но это не помешает ему работать в обычном режиме. Тогда Королёв раскрыл секрет, объяснил, что это было подстроено и что им и нужен такой космонавт, который будет объективно информировать о ситуации.

— Ну, значит, меня бы не выбрали, — сказал Митя. — Я бы ни за что не признался. А ты?

— Знаешь, Митя, это сложный вопрос. Если бы я был на месте Гагарина — тогда, в то время, среди тех людей, то, наверное, сказал бы правду. А сейчас — ни за что, как и ты. Сейчас всё другое: время, страна, строй, цели, люди, отношения между ними…

— Ну, хоть это радует. Я, значит, ещё не совсем безнадёжен. Как космонавт.

— Честно говоря, ты превзошёл все мои ожидания. Хотя бы тем, что выдержал эти три недели бешеного РНД. Сказать по правде, я думал — сломаешься. Нет, прорвался. Воля у тебя есть, поздравляю.

— Спасибо. Я старался. Неизвестно, правда, ради чего…

Они замолчали, слушая тревожную музыку из «Укрощения огня».

— На психику давят, — заметил Кирилл. — Чтобы мы в последние минуты немножко поволновались. Когда делать нечего, всякая чепуха лезет в голову.

— А ты ещё раз приборы проверь, — посоветовал Митя.

— Сколько можно?.. Мне-то что, я в девятый раз лечу, а ты, наверно, нервничаешь?

— Да нет. Вот перед прыжком с парашютом дёргался, это точно.

— Митя, прости за дурацкий вопрос: вмазаться не хочется?

— Не хотелось, пока ты не напомнил, — ухмыльнулся Митя. — А если серьёзно, больше хочется за компом посидеть: клавиши понажимать, мышью пощёлкать, сыграть во что-нибудь примитивненькое, чтобы машинную логику почувствовать…

— Лучи, я — Одиннадцатый-первый. Готовность — пятнадцать минут. САС взведена.

— «САС» — это скандинавская авиакомпания, — заметил Митя.

— Нет, это система аварийного спасения, эрудит, — машинально поправил Кирилл, глядя на часы.

— Я шучу.

— А-а. Ну вот, «у нас ещё до старта четырнадцать минут». Одиннадцатый-первый, я — Луч. Можно передать нам изображение стартовой позиции?

— Пожалуйста, — Одиннадцатый-первый несколько удивился, зачем это понадобилось Кириллу. — Подготовка ракеты продолжается нормально.

Но Кирилл всего-навсего хотел посмотреть, взошло ли уже над космодромом солнце. Ему почему-то хотелось, чтобы до старта рассвело. Небо на востоке уже было светло-розовым с жёлтой каймой, но солнце ещё не выглянуло.

— Готовность — пять минут! — сообщили с командного пункта. Музыку выключили, оборвав тему из «Профессионала» на середине.

— Ну, Митя, ты чего опять? — спросил Кирилл. — Что за кислый вид? Где твоё «самочувствие хорошее, настроение бодрое»?

Митя рассеянно улыбнулся.

— Ну всё, сейчас стартуем. Улыбнись! Ты что туда — умирать летишь?..

Последовали финальные команды:

— Запуск ракетного двигателя!

— Зажигание!

— Старт!

Ракета на экране окуталась клубами дыма, из сопел полыхнуло, одновременно верхушка ракеты осветилась розовым, а ровная, как стол, бесконечная степь всё ещё оставалась серовато-сизой, предрассветной.

— Вот и восход, — сказал Кирилл. — Ну, три-четыре!..

— Поехали!!!

14.

Кирилл висел у иллюминатора, смотрел на Землю.

— Как спалось? — спросил Митя, вылезая из спального мешка.

Кирилл пробормотал что-то вежливо-нейтральное и иронически произнёс фразочку из какого-то фантастического боевика:

— «Третьи сутки звездолёт кружил над молчащей планетой…»

— Завтракать будем? — поинтересовался Митя, обтираясь специальной гигиенической салфеткой.

— Да-да, сейчас. Печь для разогрева только на станции, поэтому придётся обойтись без горячего.

— Обойдёмся. Когда сеанс связи?

— Минут через пятнадцать.

— Интересно, придумали они что-нибудь за ночь?

— Сомневаюсь. Что тут можно придумать? Нам просто феноменально не везёт — сначала эта суета с выведением, вынужденная коррекция орбиты, манёвры — терпеть этого не могу. Если сразу дело не заладилось — всё, привет.

— А Шефнер утверждает как раз обратное: если что-то плохо началось, то кончиться оно должно хорошо. У него это называется «закон ящика с мылом».

— Жди! — проворчал Кирилл. — И вот, после того, как мы наконец выходи на расчётную орбиту, оказывается, что с «Антеем» тоже какие-то проблемы…

— Всё-таки я не понял, — сказал Митя, с удовольствием допивая черносмородиновый сок, — стыковку со станцией нам разрешат?

— Какая тут стыковка… — Кирилл включил экран телекамеры, направленной на станцию. Появилось изображение: «Антей» со стороны стыковочного узла был окутан бесформенным коричневатым облаком. — Состыковаться-то мы, конечно, можем. Но это несимметричный диметилгидразин, ракетное топливо. И, возможно, там есть кислород, если баки окислителя тоже повреждены. Стоит в этой адской смеси проскочить хоть искорке…

— Ясно, — сказал Митя. — А по цвету нельзя определить, есть ли там кислород?

— По цвету! — фыркнул Кирилл. — В марсианской атмосфере есть три типа облаков: белые — водяные пары, голубые — СО2 и жёлто-коричневые — пылевые… Ты разве не знаешь, что у нас всё определяется спектральным анализом?

— Ну, допустим. Значит, можно?

— Можно. Только для этого надо горючее просветить солнцем, а рассвет мы проспали. Правда, минут через двадцать будет ещё один, но я надеюсь, на Земле уже без нас определили состав.

— Я — Заря! Лучи, как у вас дела?

— Я — Луч-1, — ответил Кирилл. — Всё штатно. Доброе утро. Что будем делать с «Антеем»?

— Лучи, станцию наблюдаете?

— Да, видим хорошо. Размеры облака за шесть с половиной часов не уменьшились, так же пять клеток на экране.

— Вероятнее всего, повреждён кабель в районе стыковочного узла «Антей» — «Стрела». Ждать, пока топливо рассеется, слишком долго. ЦУП решил вернуть вас на Землю.

— А альтернатива-то есть какая-нибудь? Что, если всё же попытаться проникнуть на станцию и продуть неисправные баки и кабели азотом?

— Каким образом вы собираетесь это сделать? Подойти снизу, со стороны третьего узла в «Кванте-6»?

— А что? Вполне. Топлива хватит, я посчитал.

— Придётся включить маршевый двигатель не менее чем на тридцать секунд. Может не хватить на посадку, вы и так много истратили на манёвры.

— Заправимся на станции, если там не всё вытекло. В крайнем случае, пришлёте «Прогресс».

— Лучи, вы твёрдо решили производить стыковку? Учтите, хоть топливо и сконцентрировано в районе главного узла, вероятность взрыва всё же довольно высока — около тридцати процентов. Подумайте, ради чего вы рискуете?

— Хорошо, мы подумаем. До следующего сеанса. Заодно успеем протестировать СОУД и всё остальное.

— Лучи, до связи. Мы рассчитаем вам наиболее безопасные варианты стыковки.

— Кирилл, а правда, ради чего мы рискуем? — спросил Митя. — Ради туристов, которые хотят отдыхать на орбите, которым на Земле острых ощущений не хватает?

— Мы рискуем ради будущего развития межпланетной космонавтики. В перспективе. Если экстраполировать. Или ты предлагаешь сдаться и с чистой совестью вернуться домой? В космосе побывал — и ладно?

— Ничего я не предлагаю. Просто я ох, как сомневаюсь, что от этой туристической базы зависит будущее космонавтики.

— Ну, даже если не зависит. Я потом в глаза людям смотреть не смогу, если мы не сделаем всё для её спасения. А вдруг ещё случайно найдётся какой-нибудь жалостливый спонсор? Не исключён же такой вариант.

— Да-да. А вдруг мы раньше встретимся со сверхцивилизацией, которая подарит нам секрет нуль-Т?

— Митя, зачем я только согласился с тобой лететь?

— Не знаю. Вот теперь терпи. Господи, до чего ж нам не везёт. Я бы, честное слово, предпочёл падать в чёрную дыру…

— А это, между прочим, не так уж плохо. Особенно, если дыра относительно тяжёлая, чтобы тебя не разорвало приливными силами, и вдобавок не шварцшильдовская, а Керра-Ньюмена, чтобы сингулярность была кольцевой, а не точечной. Тогда бы у нас была возможность посмотреть на эти твои другие миры по-настоящему.

— Кирилл, да даже если бы дыра была маленькой и шварцшильдовской, ты бы мне ни за что этого не сказал и продолжал бы до последнего момента утверждать, что всё в порядке.

— Там некогда особенно утверждать. Охнуть не успеешь, как в сингулярности окажешься.

— Зато сейчас у нас времени полно. До сеанса ещё полтора часа. Так что мы решаем?

— А в чём проблема? Я — за. А ты сам говорил, что «там» тебя ничего не держит.

— Ну и ладно. Давай рискнём.

15.

— Дальность — четыре километра, скорость — одиннадцать с половиной метра в секунду, боковая — около пяти сотых метра в секунду, — Кирилл передавал на Землю показания приборов, Митя смотрел на «Антей» в оптический визир.

— Принято, — ответила Заря. — Сближение идёт штатно.

— Включаем двигатель на торможение.

— Принято.

— Двигатель отработал тридцать две секунды в зоне торможения. Скорость — четыре, боковая — ноль один, дальность — тысяча пятьсот.

— Принято. Ребята, Лучи, как наблюдаете сигнальные огни станции?

— Огни на клетку правее перекрестия, на полклетки выше. Дальность — восемьсот, скорость — ноль шесть метра в секунду.

— Все данные корабля в норме. Дальность — сто пятьдесят, скорость — ноль пять, боковые — около ноль трёх…

— Хорошо идёте. Крен, рыскание, тангаж в норме. Дальность пятьдесят три метра.

— Дальность — тридцать. Включаем двигатели ориентации для гашения боковых скоростей.

— Принято.

— Скорость — ноль три, дальность — десять. Ждём касания. Есть касание!

— Принято.

— На борту всё штатно. Давление в СА и БО без изменений. Все системы в порядке.

— Поздравляю с удачной стыковкой, Лучи. Идёт выравнивание. Спокойно, не делайте резких движений. Запас топлива у вас остался — сорок один килограмм…

На табло в ЦУПе неожиданно вспыхнула надпись: «До конца сеанса 10 секунд», и связь прервалась. Какие-то неполадки на приёмно-передающей станции?..

Зазвонил телефон. Дежурный схватил трубку:

— Что это за ерунда?! Почему нет связи с экипажем?! Только что успешно завершена стыковка, где связь?!

— Какая связь?! Это Пулковская обсерватория. У нас новость! Только что зарегистрирована яркая вспышка в созвездии Змееносца! Порядка нулевой звёздной величины. Есть подозрения на сверхновую.

— Где?.. — голос дежурного дрогнул. — Пожалуйста, повторите прямое восхождение…

В трубке с готовностью повторили. Дежурный поднял глаза на экран, туда, где только что бежала по синусоиде светящаяся точка — станция.

— Это не сверхновая, — медленно проговорил дежурный. И с отчаянием повторил, уже не в трубку, а в затихший зал: — Это не сверхновая!